За последнюю неделю прочитала «на берегах невы» Одоевцевой про Питер после октябрьской революции, и дочитываю «улитку на склоне» Стругацких. Очень почему-то успокаивающе читать тех, кто свое такое уже пережил.

«Что можно — это еще неизвестно, а уж что нельзя — то нельзя» — это как раз из улитки.

У Одоевцевой почитала, что Ахматова не понимала шуток о себе — и по словам Гумилева, отличалась крепким здоровьем, уже была страшно популярна и у нее было все, чтобы быть счастливой и довольной (в 1920 еще пока мы находимся на этих словах, за год до расстрела Гумилева), но она выбирала пиздострадать и нервировать и Гумилева и следующего мужа заявлениями в стихах типа

«Муж хлестал меня узорчатым, / Вдвое сложенным ремнем...»

Гумилев возмущался, мол кончай так писать, никто не читает это как стихи, все считают это новостями из твоей жизни — весь Питер считает меня тираном, студенты перешептываются и убеждены, что какой-то студент покончил с собой из любви к тебе.

Но Ахматова продолжала так писать, а люди продолжали читать это как факты из жизни

Автофикшн вечен как я понимаю