Реальность, если ты идешь разговаривать с людьми на улице, иная. Большинство людей не заботят громкие культурные войны, их заботят простые вещи — стоимость жизни, медицина, жилье, социальная политика. Разрыв по вопросам транс-прав не беспокоит большинство людей, это не та причина, которая мотивирует их голосовать за левых или правых. Если они будут думать, что партия занимается только ЛГБТ-правами, они скорее всего за неё не проголосуют — не потому, что они людоеды, их просто больше волнует, хватит ли им в следующем году зарплаты, чтобы платить за квартиру. Именно это мы и видим. Если вы — не тот политик, который готов с ними об этом говорить, вы их потеряете. Вот и все. Честно ли это? Нет. Но changemaking isn't easy and it isn't fair.

У Макбрайд довольно...академичная позиция — она говорит о необходимости впускать конфликт в институциональный сеттинг, потому что конфликт не высказанный будет разрушителен для самой стабильности институций. Когда политики заботятся о самосохранении, они закладывают под весь режим бомбу замедленного действия. Но, что еще более интересно — она, как мне кажется, вполне разделяет и взгляд Ханны Арендт на отношение политики и правды.

Отношения эти исторически всегда были непростыми. Сократ за правду умер. Платон был убежден, что власть толпы — это власть мнения, и, когда мы превращаем абсолютную истину в мнение (то есть во что-то, с чем можно не согласиться) — мы теряем истину. Платон был тиран, его утопическое государство управлялось философами, носителями истины. Но политика работает в поле мнений, а истина по своей природе антиполитична. Если мы боремся за власть и за свои интересы, мы склонны искажать действительность в свою пользу (это уже Томас Гоббс, в мире которого мы все живем).

Если истина становится основой политики — это путь к тирании, пусть даже к тирании истины. Мнения — это то, где существует более или менее настоящая демократия (со всеми оговорками). Претендуя на то, что только наше мнение истинно, мы перестаем заниматься политикой и начинаем строить тоталитарную систему. Это может быть тоталитарная система абсолютной истины и всех самых славных на свете вещей — но она все равно будет тоталитарной. С этим, кстати, вполне можно внутренне согласиться — надо только, как говорится, «не врать самим себе». Когда мы начинаем верить в свой обман, пусть даже какую-то сознательную ложь ради общего блага — мы разрушаем действительность, основу общей реальности, ибо у нас больше нет ничего общего, в реальности чего мы все согласны. Это приводит к тому, что люди теряют способность хоть к чему-то отнесись, как к истине — и это влечет коррозию всего нашего человеческого сожительства.

Почему это важно? Потому что вся наша жизнь, как людей — проходит, так или иначе, в обществе. Мы можем достичь истины в уединении — философской, научной, религиозной. Но живем мы все равно друг с другом, а общение — это политика. Фактическая структура, в которой мы проводим нашу повседневную жизнь — это предмет политики.

И именно это, как мне кажется, отчасти Макбрайд и говорит: смотрите, мы, демократы и либералы, уверовали в то, что несем истину, и в этот момент перестали заниматься политикой. Поэтому нас на политическом поле и растоптали. Хочется верить, что правда нас спасет — но на деле, отказывая людям в месте в мире из-за их мнений или их опыта реальности, мы разрушаем основу бытия: неизбежный факт того, что мы живем в этом мире вместе.

А интересно это потому, что, мне кажется, эта позиция — политика и истина всегда в контрах, так было и будет, — сейчас ужасно непопулярна среди тех, кто выступает, якобы, за социальные трансформации, за движение вперед (со всеми оговорками для понятия прогресс). Абсолютизм никого не двигает вперед. Здесь и находится одна из концептуальных терок, принципиальное расхождение, мешающее вести диалог — что между политическими лагерями, что внутри них.