Мэром Нью-Йорка стал социалист Зохран Мамдани — возможно, мы наблюдаем первые признаки так давно необходимой трансформации Демократической партии США. Показательно при этом, что выиграл Мамдани благодаря не глобальной, а «повседневной» политике — говорил с жителями Нью-Йорка о ценах на автобусы и доступность детских садов. Про Мамдани уже написали и еще напишут много всякого — особенно интересно смотреть, как «отрабатывает» его появление машина пропаганды — что республиканской, что демократической. Далеко не все демократы ему рады — ведь он может рассказать им, как выиграть выборы, а они не очень-то готовы слушать.

На эту тему: отличное интервью Сары Макбрайд — первой в истории США транс-женщины в сенате штата (Дэлавер) и Конгрессе. Её политические приоритеты — репродуктивные права, расширение доступа к медицинскому обслуживанию и устранение экономической нестабильности. Её главный политический успех — Закон о здоровых семьях штата Делавэр (Healthy Delaware Families Act), благодаря которому семьи штата могут взять оплачиваемый семейный отпуск или отпуск по болезни.

Она, на мой взгляд, редкий человек, который видит и признает слабости современного либерализма, прогрессивных и левых течений: мы думали, что выиграли в культурной войне, и вели себя как победители, которым не нужно заниматься политикой, убеждать и взаимодействовать с людьми. Мы могли осуждать, исключать и критиковать неправых, потому что считали себя объективно правыми. Победителям не нужно участвовать в дискуссиях, их мнение — догма, и это принципиально нелиберальный подход. Из-за этого мы не просто больше не можем побеждать — мы даже не понимаем, почему проигрываем.

Демократы потеряли искусство убеждать — и поэтому потеряли возможность что-то менять. Политическое убеждение — это способность привлечь внимание к своей проблеме и/или убедить человека изменить свое мнение. Из прогрессивистов они превратились в абсолютистов, которые могут требовать идеологической чистоты и подвергать остракизму людей, которые согласны с ними в 90% вопросов, потому что они не будут мириться с несогласием в 10%. Это, разумеется, безумие: если вы согласны со мной по 8 пунктам из 10, голосуйте за меня, если вы согласны со мной по 10 пунктам из 10, обратитесь к врачу.

В демократических условиях мы не можем наказывать людей за то, where they are at, и тем более за то, как они ощущают самих себя (например, гендерная политика: я поддержу геев, потому что я не знаю, каково им, и могу быть неправ; но если вы говорите, как мне ощущать себя мужчиной или женщиной, я почувствую желание сопротивляться; если вы будете вести себя, как победители — тем более). Если вы теряете представление о том, как устроено общественное мнение, вы отвратите от себя общественность. Это кажется очевидным, и тем не менее это именно то, что происходит.

Вторая важная мысль — что в деле убеждения мы работаем, на самом деле, не с нашими идеологическими или политическими противниками, мы работаем с общественным мнением. Разделять эти вещи — ключевое решение. Если мы воспринимаем всех, кто с нами в чем-то не согласен, как врагов, единственный путь — война. И мы видим, что эта война для демократов — не победоносная.

Социальные сети усугубляют разрыв: они устроены так, что мы не разговариваем с людьми, которые с нами несогласны, мы разговариваем с теми, кто с нами согласен, о людях, с которыми мы не согласны. Это ведет к радикализму и создает обманчивое восприятие общественного мнения — и, как следствие, реальности. А нет ничего опаснее, чем воспринимать реальность такой, какой ты хочешь, а не такой, какая она есть (насколько это возможно). Большинство людей в обычной жизни не занимают экстремальные позиции — с ними можно и нужно разговаривать. Несогласие — не проблема демократии, это её основное, ключевое качество. Если у вас нет несогласия — у вас авторитализм. Даже не на глобальном уровне — на локальном (внутри партии, сообщества, течения) это тем более верно.