🩷 адоратрисы смольного института благородных девиц

Последний выпуск подкаста у меня был с авторкой закрытого канала о квир истории Queer Histories (туда можно подать заявку на вступление)

Авторка сама увлекается историей рубежа веков в Германии, Италии и США. Говорит, это из-за того, что 1930-е в США, например, период особой свободы у квиров, о которой нам еще и известно из историй «обычных» людей, а не активистов. В канале она публикует переводы кусков из таких исторических книг.

Конечно, в выпуске мы пообсуждали, что ждем такое про российский период и какие мемуары, дневники и т.д. могли сохраниться у нас и как их вообще искать — потому что люди, конечно, не использовали слова «гей» и «лесбиянка», а если и писали про свои отношения женщины с женщиной, например, то это тоже непонятно, имеем ли мы право обозначать сразу ярлыками.

Но если без ярлыков и при этом без стрейтвошинга, то что может быть опытом негетеро жизни и поведения людей, которых лично мы уже не спросим? И в этой беседе я вспомнила о мемуарах Водовозовой «Дневники смолянки. Воспоминания об институте благородных девиц». Который состоит из таких вот рассказов:

«Постепенно утрачивая естественные чувства, институтки сочиняли любовь искусственную, пародию, карикатуру на настоящую любовь, в которой не было ни крупицы истинного чувства. Я говорю о традиционном институтском «обожании», до невероятности диком и нелепом. Институтки обожали учителей, священников, дьяконов, а в младших классах и воспитанниц старшего возраста.

Встретит, бывало, «адоратриса» (так называли тех, кто кого-нибудь обожал) свой «предмет» и кричит ему: «adorable», «charmante», целует обожаемую в плечико (...)

Если адоратрису наказывают за то, что она для выражения своих чувств выдвинулась из пар или осмелилась громко кричать (классные дамы преследовали нас не за обожание, а лишь за нарушение порядка и тишины), она считает себя счастливою, сияет и имеет ликующий вид, ибо она страдает за свое «божество».

Наиболее смелые из обожательниц бегали на нижний коридор, обливали шляпы и верхние платья своих предметов духами, одеколоном, отрезывали волосы от шубы и носили их в виде ладанок на груди. Некоторые воспитанницы вырезали перочинным ножом на руке инициалы обожаемого предмета, но таких мучениц, к счастью, было немного».

И вот чем это не оно? Наверняка воспоминаний институток гораздо больше и среди тех, кто иначе воспринимал это «обожание», вполне себе чьи-то воспоминания прошли через стирание устыженными предками, как отец Анны Франк признавался, что скрывал страницы эротического содержания, еще больше таких воспоминаний нас ждет из стен монастырей, если их там не уничтожают тоже.

В целом нас ждет много интересного чтива. Надеюсь, дождется!