Эссе не носит идеологического характера, отмечает издание. Мельниченко не мыслит категориями «демократия» и «автократия», «добро» и «зло», «друг» и «враг», «поражение» и «победа». Его главные цели — достижение консенсуса, восстановление стабильности и работа в интересах России в долгосрочной перспективе.
Мельниченко видит четыре сценария, и все они, по его мнению, мрачны.
В первом сценарии Россия «выводится из изоляции» и реинтегрируется в западный порядок, оставаясь при этом на его периферии. Для Мельниченко это звучит как вассалитет. Он считает, что униженная и побежденная Россия почти наверняка породит агрессивный реваншизм.
Во втором сценарии Россия навсегда втягивается в орбиту Китая в качестве буферной зоны и поставщика природных ресурсов. Китай, возможно, не слишком заинтересован в таком сценарии — он будет нести ответственность за проблемы России и столкнётся с ответной реакцией униженных россиян. «Китай с удовольствием извлекает выгоду из асимметрии в отношениях, но не спешит её формализовать», — утверждает Мельниченко.
По его мнению, единственное различие между этими двумя сценариями заключается в личности феодального правителя.
Два других сценария вызывают ещё большее беспокойство, поскольку они вполне вероятны.
Россия может погрузиться в гражданский конфликт, в котором различные полевые командиры будут бороться за скудные ресурсы. Расколотая страна, обладающая ядерным арсеналом, была самым страшным кошмаром для Америки во время распада Советского Союза, остается им и сегодня. «Расколотая Россия может быть привлекательным образом в политических речах. Однако с точки зрения управления рисками она гораздо менее привлекательна», — говорит Мельниченко.
Четвертый сценарий, продвигаемый спецслужбами и активно обсуждаемый в Кремле, представляет прямую угрозу для Мельниченко и российской элиты — изоляция по северокорейскому образцу, которая поддерживается милитаризмом, репрессиями, изоляцией, нормированием и экспортом нестабильности. «Россия, застрявшая в менталитете вечной осажденной крепости, превратит внешнюю конфронтацию в постоянный инструмент внутренней политики», — говорит он.
Единственная альтернатива этим сценариям, по мнению Мельниченко, заключается в том, чтобы Россия стала тем, что он называет «суверенной» страной — страной, которая ставит благополучие своего народа на первое место, и чье поведение предсказуемо для внешнего мира.
Слово «суверенитет» за последние 30 лет имело разные значения в российской политике. Ельцин ссылался на суверенитет, чтобы показать, что новое демократическое государство отличается от Советского Союза. Путин, утверждавший, что современная Россия имеет общие черты с Советским Союзом и предшествовавшей ему Российской империей, ссылался на суверенитет, чтобы оправдать господство государства над народом.
Суверенитет стал синонимом возрождения России как великой державы — противостоящей западному либеральному порядку. Он также стал символом личного правления Путина и его права навязывать свою волю бывшим советским республикам.
Мельниченко использует термин «суверенитет» в ином значении — он обозначает способность элит, заинтересованных в судьбе страны, самостоятельно принимать решения. Граждане тоже «могут осознать важность такой способности — при условии, что им предложат не имитацию участия, а возможность честно обсуждать реальные альтернативы».
Величие страны, утверждает Мельниченко, не имеет ничего общего с лозунгами. Оно зависит от того, защищает ли она свободу и собственность граждан «не как акт доброй воли, а как обязанность».
Подписаться | Сайт | Х