Сейчас такой период, когда совершенно не хочется читать ничего объёмного, наполненного «глубоким смыслом». Ну я, собственно, и не читаю. Но по счастливой случайности — и от нечего делать — мой взгляд упал на сборник рассказов в красивой обложке. Там и был обнаружен наш сегодняшний герой: повесть А.М. Ремизова «Жертва». Автор для меня на тот момент неизвестный, но рассказ пришёлся по душе. Заявленной редакторами сборника темы упырей и вампиров (в известном нам смысле) там не было, но без этого он не менее занимательный. Главный герой — Пётр Николаевич — живой мертвец. После сорока лет не стареет, любит рубить кур и смотреть на покойников. Словом, обычный уездный помещик конца XIX века. Но вот что поистине странно: несмотря на внешнюю порядочность, Пётр Николаевич способен одним словом или жестом спровоцировать у окружающих приступ неудержимого смеха. И парадокс в том, что перенесённые на бумагу его фразы абсолютно лишены комизма. Какое бы распоряжение он ни дал, за какое бы дело ни взялся — все вокруг буквально корчатся от хохота. Согласитесь, весьма необычная реакция на существо, которое по своей природе должно вызывать страх или отторжение. Так что сегодня мы будем искать исторические истоки данного явления: ведь Ремизов мог выбрать любую из имеющихся эмоций простого человека на нечисть, но был выбран именно безудержный смех. Почему так?
🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩
Для современного читателя здесь создаётся атмосфера ужаса — своеобразный эффект «зловещей долины». В народной же традиции смех — явление куда более сложное, чем просто выражение радости. Как пишет К.Р. Конюхов:

«смех неразрывно связан с "иным миром", миром смерти... [нежить] часто заявляет о себе громким хохотом».

Более того, смех являлся ритуально значимым феноменом, существовавшим в тесной связи с плачем — оба явления маркировали пограничные состояния, переходы между мирами. Т.А. Бернштам в сборнике «Смех и плач в традиционной культуре» вводит понятие «смех-плач» как феномена оппозиционного единства: в ситуации символического перехода «смех-плач» сигнализирует об опасности, охраняет циклические процессы воспроизводства, так как эмоции противодействуют злым силам. А.Г. Козинцев добавляет:

«Смех же лишь частично выражает эмоцию (радость), но в ещё большей степени он — знак вовлечённости в игру, основанную на временном нарушении любых культурных норм и запретов».

🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩
Пётр Николаевич к моменту действия рассказа — уже не вполне человек. Его спасение было оплачено жертвой троих детей; он существует как «ходячий мертвец». У него «мертвенно-бледное» лицо, «неподвижные застывшие черты», речь «как у говорящей куклы». В такой ситуации смех — невротическая разрядка, попытка психики справиться с тревогой. Люди смеются не над шуткой, а от напряжения, которое создаёт его присутствие. Ремизов — мастер деконструкции языка. Когда речь персонажа «на бумаге» оказывается набором банальностей, но в живом звучании вызывает хохот — это уже сигнал: слова не несут смысла, смех не выражает радости. Люди реагируют не на содержание, а на ауру смерти, исходящую от говорящего. Наконец, в замкнутом сообществе, которым и является село Благодатное, смех становится ритуалом. Люди смеются, потому что так «принято» при появлении Бородина; боятся выделиться, спросить «а в чём, собственно, смешно?»; не хотят признавать, что чувствуют тревогу. «...никто ничего не хотел спрашивать да и незачем было. Смешно, весело — чего ещё?»
🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩
Ремизов не объясняет этот феномен «в лоб» — он заставляет читателя почувствовать диссонанс и самому задаться вопросом: «А почему, действительно, все смеются?» — и в этом вопросе уже прорастает ужас. Так что в следующий раз, когда вас накроет приступом безудержного смеха без видимой причины, — задумайтесь: а на самом ли деле вам так весело? Или это ваша психика так справляется с чем-то, что словами не выразить?

Текст: Виктория🤩

П.С. Присоединяйтесь сейчас.