«Дядя Ваня» в «Красном факеле»

Я вышла со спектакля с довольно странным ощущением. Как будто постановка всё время пыталась говорить со мной очень громко, хотя сильнее всего я чувствовала её именно тогда, когда она замолкала.

У Прикотенко «Дядя Ваня» сильно уходит от привычного Чехова. Здесь меньше бытовой истории о человеке, который вдруг понял, что потратил жизнь не туда, и гораздо больше ощущения конца целого мира. Всё вокруг как будто уже доживает последние минуты: герои устали, связи между ними распались, старые смыслы больше не работают, а новых ещё нет.

И вот эта идея мне как раз понятна. Но временами мне казалось, что режиссёр слишком старается её объяснить.

Когда спектакль молчал, он был сильнее всего

Лучшие сцены для меня оказались практически безмолвными.

Там, где актёры переставали проговаривать смысл и просто существовали в пространстве, вдруг появлялось то самое чувство, ради которого я вообще хожу в театр. Взгляд, движение, пауза, расстояние между людьми рассказывали гораздо больше любого текста.

В этих моментах появлялась настоящая тоска по прожитой жизни, одиночество, невозможность вернуть время. Не нужно было объяснять, что мир героев заканчивается. Это становилось физически понятно.

И именно там я наконец чувствовала Чехова.

Где я потеряла героев

Самое спорное для меня решение связано с Серебряковым.

Здесь он почти превращён в гротескный символ. Он молчит, свистит, существует как странный объект внутри спектакля. Я понимаю режиссёрскую идею: старый мир уже практически ничего не способен сказать, но продолжает занимать пространство.

Только вместе с этим исчезает человек.

А мне в «Дяде Ване» очень важен именно конфликт живых людей. Ваня ведь не просто злится на какую-то абстрактную систему. Он смотрит на конкретного человека и понимает, что лучшие годы своей жизни отдал тому, кого считал великим.

Когда Серебряков становится символом, эта боль для меня немного рассеивается.

И всё-таки про финал

А вот финальная сцена с Бродским для меня совсем не сложилась.

Я вообще считаю, что Бродского очень опасно брать в спектакль просто как красивый культурный код. Его язык сложный сам по себе. Там огромную роль играет ритм, речитатив, внутренний надрыв, то, как фраза ломается и снова собирается.

Если актёр этого не чувствует, текст перестаёт звучать.

И в финале я слышала именно текст Бродского, но не чувствовала Бродского.

Мне не хватило воздуха внутри стихотворения, музыкальности речи, ощущения, что человек не декламирует сложный текст, а существует внутри него.

Для финальной точки спектакля это особенно заметно, потому что Бродский должен был усилить ощущение конца эпохи. А у меня получилось наоборот: вся накопленная эмоциональная система вдруг стала слишком литературной и проговоренной.

Что осталось

При этом спектакль я совершенно не считаю неудачным.

В нём есть очень сильные визуальные решения, музыка, ощущение уходящего времени и несколько сцен, которые я точно буду помнить.

Просто для меня он оказался сильнее там, где не пытался объяснить собственную концепцию.

Когда никто не говорил о конце мира, но ты уже понимала, что этот мир закончился.

Наверное, именно поэтому мои любимые минуты спектакля были без слов. Там была самая большая система чувствования.

#Несу_Театр@bondareva_nesu