На днях думала об эмигрантах.
Думала, улыбаясь, глядя как над бывшими фасами Курской дуги восходит солнце, и как туман курчавыми облачками поднимается от земли.
Время сентября ещё не вышло, он всегда как- то по- особенному сияет. И ранне- окрашенные в багрец клёны вдоль трассы и ещё не отцветшие на полях подсолнухи.
Вот несчастье, думаю я, поменять жизнь, уехать в чужую страну. Там не слаще, другие, свои законы, если что ты один не фактически, а гипотетически. По - оддисеевски один, понимаешь, впереди зовущая даль будущего, позади брошены года битв, а надежды - то, по- факту, нет.
И на этом острове тебя приголубят, и на том приютят, но твоя жена никогда не засмеётся тем самым смехом, в старом каменном доме, когда ты ей пощекочешь пяточку краем одеяла.
За тот самый смех, тот самый дом, тот самый край одеяла, ты, наполненный чужой постной пищей и чужими символами, чужими знаками, когда- то, не прямо сейчас, ты готов будешь душу продать.Правильно это, так жить? Это жизнь?
Стоит ли тогда все это оставлять здесь и уезжать, зная, что там и без нас хорошо...
Неужели настолько все плохо? И кто есть человек, наблюдающий с улыбкой сердца чужой туман над чужими речками? Никто.
А вот иной взгляд.
Мой сосед, Саня, только что вернулся с войны, сломал челюсть, убегал на машине от фипки, врезался в столб, чудом выжил, сидит предо мной опухший, но счастливый.
Мы не виделись двадцать лет.
И вот он твердит мне : люблю тебя, люблю, люблю! Ну не, подумай, как друг! Ты такая классная!
Я спрашиваю: что, так все плохо? Не нашел себя? Не нашел тот край суши, где бросил бы вещи : моё.
Говорит : искал. И нашел. Но вот тяжело, трудно мне здесь. Проснулся вчера с дикой мыслью, хочу назад, на войну. Выпил кофе, пришел в себя. Немного попустило.
Уйду обратно. Там жизнь. Тут...все не так. Нет тут жизни.
Там все понятно, все ясно, как на ладони. Вот враг, вот брат. Товарищество. Отчизна.
Я слушала его и думала, это как мы должны были дотянуть до такой мракоты, до такой непробиваемости, стать дегенератами, пустышками и ничтожествами, что только ВОЙНА даёт нам то чувство, которое мы должны иметь рядом, в себе. Чувство человечности, значимости, незаменимости.
Господи, куда мы стремились в то время, что пытались выжать из себя первосортное вино, когда имеем внутри лишь самый дешёвый сок в этом мире.
Да, там проще. В условиях, когда вокруг не дом, не семья, а смерть в четыре стены и сверху.
Вот этого ищут уезжанты- релоканты? Жить, хоть как- то?
А что ищут те, кто идёт гибнуть за рукопожатие друга, за один разделенный глоток воды в осаде, за одно доброе слово командира?
И кто же нас до всего этого довёл?
Эта простая мысль, что человек истосковался по человеку, просто по теплу, по дружбе, по ТОВАРИЩЕСТВУ, эта мысль меня потрясла.
Просто он не удержит в себе радость, что я приехала, мы сидим, поминаем наших земляков. Просто сидим и разговариваем. Лишь разговариваем.
А он ещё добавляет ,,люблю,, и это дико, это страшно и ни разу не смешно.
Ведь в этом всё сказано, вся боль, все одиночество и вся надежда.