Секреты в шкафу

В середине 1950-х Клиффорд Гирц проводил полевую работу на острове Ява, а в 1958-м работал на Бали – двух индонезийских регионах, где до и после приезда Гирца происходили массовые убийства в ходе антикоммунистических кампаний. Хотя экспедиции Гирца состоялись за несколько лет до геноцида 1965–1966 годов, спустя несколько лет после резни он снова побывал в местах своей работы на Бали и Яве. Так, по приезде в балийскую деревню, он узнал, что убийства здесь произошли за одну ночь: 30 семей были сожжены заживо в своих домах. Как ни странно, но контекст масштабного насилия практически не отразился в работах Гирца. Историю о возвращении в деревню и насилии в ней он вспоминает лишь в своей поздней автобиографии. На этот парадокс между знанием происходившего в поле и умолчанием этого знания, обратил свое внимание антрополог Бен Уайт, общавшийся с классиком перед своим первым полем в Индонезии.

Как пишет Уайт: "Как и многие другие, я ожидал, что Гирц рано или поздно решит применить эти знания в одном из своих типичных рефлексивных эссе, благодаря которым он стал так знаменит, чтобы помочь нам понять эту необычайную и ужасающую трагедию постколониальной Индонезии. Однако, насколько мне известно, такого эссе не существует". Так и есть. Отец "насыщенного описания" не оставил нам изощренной герменевтики насилия. За исключением лишь небольшого текста "Яванцы сошли с ума?", где насилие – результат накопившегося негодования по поводу подрыва коммунистами основных (балийских и яванских) ценностей гармонии и порядка, нескольких воспоминаний в автобиографии и одного примечания в эссе о петушинных боях.

"Ощущение, которое передают петушиные бои… подтверждаются тем, что за две недели декабря 1965 года в ходе волнений, сопровождавших неудачный переворот в Джакарте, было убито от сорока до восьмидесяти тысяч балийцев (при двухмиллионном населении) – они убивали главным образом друг друга. Это было самое кровавое восстание в стране... Нельзя утверждать, что убийства были спровоцированы петушиными боями... или что они представляли собой некоторое представление о петушиных боях с настоящими людьми на месте петухов – все это ерунда. Если судить о Бали не только на основании танцев, театра теней, скульптуры, девушек, но… и через призму петушиных боев, факт такого побоища кажется хотя и не менее возмутительным, но в меньшей степени противоречащим законам природы". Насилие и убийства превращаются в часть прочитываемого текста культуры, который оказывается понятен и рационализирован компетентным автором-антропологом. Слепота и культурализм антропологической теории соединяются вместе. Как быть с этим не-замечанием и секретами, которые оставляют антропологи?

Майкл Тауссиг разбирает историю Джулиана Питт-Риверса, исследовавшего одну испанскую деревню в 1940-е. В переиздании своей книги в 1970-е Питт-Риверс пишет, что спустя годы понял, что вся его работа была посвящена теме секрета и лжи - их социальной роли в жизни андалусцев. Тауссиг ставит вопрос: как так вышло, что сам Питт-Риверс признавал важную роль секретности в жизни своих собеседников, но оставил одну большую тайну в стороне, а именно, практически не обмолвился в своей книге о режиме Франко? Тайна присутствует в тексте через своё отсутствие. Тауссиг приходит к мысли о том, что секретность – может быть рассмотрена в качестве одного из оснований этнографического авторитета. Публичные тайны вроде известного, но не описанного и часто не проговариваемого массового насилия – часть той реальности которую производят антропологи. Этнограф утверждает свой авторитет не потому, что он раскрывает некоторую правду, а потому что именно он владеет секретом, управляет им, дозирует доступ к нему в своем письме. Возможно, когда-нибудь история такой секретности и слепоты в антропологии будет написана, пока же секреты остаются по отдельным шкафам.

p.s Приходите завтра на нашу конференцию в ЕУ. Секретов не обещаю, но будет интересно : )