#ROLEPLAY 👁 #ME
Будучи пирамидой, у которой была характеристика по истерикам "редко, но метко", это было ещё и сильно. Обида — хотя, скорее, неприязнь, — расчленяющая в нём удовольствие от отдыха, постепенно заполняла его с головой, как мутная вода, заливающая трещины в старом фундаменте. Она поднималась выше, затапливала внутренние углы, где обычно прятались искорки самоуверенности и лёгкого цинизма, и оставляла после себя только тягучую, вязкую горечь. Уходя в такие мысли, хочется лишь спрятаться — свернуться в тень, исчезнуть из этого мира, чтобы никто не видел эту минуту слабости. Но он не исчезает. Он сидит.
Он сидит на стуле у киоска — пластмассовом, нелепом, слишком маленьком для него, но он специально вытянул его под свой размер, выдвинув ножки до упора и откинувшись так, чтобы спинка жалобно скрипела под его весом. Пиджак распахнут, галстук съехал набок, шляпа сдвинута на затылок — весь его вид источает показное спокойствие, которое трещит по швам. Он заказал какую-то ерунду — дешёвый сэндвич с пластиковым стаканчиком лимонада, — и сначала попивал её изредка, откусывая крошечные кусочки с наигранной задумчивостью. Но чем дольше он сидел, тем быстрее в нём зрело раздражение. И в какой-то момент он схватил стаканчик вместе с содержимым, замер на секунду, а затем отправил в рот — вместе с пластиком, вместе с трубочкой, вместе с остатками льда. Стекло хрустнуло, как леденец, и он проглотил, не поморщившись, не подавившись.
Теперь он молчит. Просто сидит, уставившись недовольным взглядом на грязную столешницу перед собой, и сверлит её с такой ненавистью, будто она лично оскорбила его мать. Его жёлтый, с вертикальным зрачком глаз неподвижен, только зрачок чуть подёргивается в такт внутреннему бешенству, которое он пытается запихнуть глубоко, глубоко внутрь, чтобы оно не выплеснулось наружу. Пальцы, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки, разжимаются, снова сжимаются — нервный, почти судорожный ритм. Он не смотрит по сторонам, не обращает внимания на прохожих, на крики чаек, на шум прибоя. Весь мир для него сейчас сузился до этой столешницы, до трещинки в её пластике, которую он рассматривает с такой интенсивностью, будто она может ответить ему на вопрос, который он сам себе боится задать. В его голове — тишина. Злая, колючая, выжженная тишина, в которой больше нет места его любимым шуткам и пафосным монологам. Осталась только неприязнь. И желание спрятаться от самого себя.
Post #177
48