«Третьего числа двунадесятого года, около двух часов пополудни, возле киоска с шаурмой встретил я господина Коневодова-Утятского, и бросился к нему почтение засвидетельствовать, а он эдак на меня посмотрел, будто с жалостью, а потом рукой эдак повёл, да сказал: «Простите, по пятницам не подаю».
Я же был одет хоть и неброско, но вполне прилично: крапчатый зипун поверх розового пеньюара, на голове капелюха, от батеньки оставшаяся. Обуви не было, признаю, но в ноябре я и не обуваюсь, чтобы штиблеты не пачкать. Прошло уже тридцать лет, а всё никак не забуду этот взгляд...».
И так далее, и тому подобное.
Что касается меня, то помню я очень мало, поэтому воспоминаниями никого не перегружаю.
Помню только, как спрыгиваю на палубу галеона, паруса горят, мачты горят, всё горит. В дыму тенями мечутся буканьеры, эти полупьяные оборванцы с абордажными топориками и катласами в жилистых руках. Проклятого испанца помню, уже нацелившего на меня свою аркебузу...
Вот это помню. Разве такое забудешь.