Чуть-чуть герменевтики и литературоведения в редкую минуту досуга. Но, в общем-то, тоже про исследования.

Годами меня точила мысль: а откуда именно, через какие источники Виктор Пелевин узнал о двух концептах японской культуры — «он» и «гири». В «Чапаеве и Пустоте» он через mise en abyme, текст в тексте, словно бы даёт намёк на это.

«Сердюк сочувственно вздохнул, покосился вправо и стал читать книгу, лежащую на коленях у соседа по лавке. Это была затрёпанная брошюра, обёрнутая в газету, на которой было написано шариковой ручкой: «Японский милитаризм». Видимо, брошюра была каким-то полусекретным советским пособием. Бумага была жёлтой от старости, шрифт странным; в тексте присутствовало множество набранных курсивом японских слов. «Социальный долг, — прочёл Сердюк, — сплетается у них с чувством естественного человеческого долга, рождая пронзительную эмоциональность драмы. Такой долг выражен для японцев в понятиях „он“ и „гири“, вовсе не ушедших ещё в прошлое. „Он“ — это „долг благодарности“ ребёнка к родителям, вассала к сюзерену, гражданина к государству. „Гири“ — „обязанность, обязательство“, требующие от каждого человека действовать в согласии с его положением и местом в обществе. Это также обязанность по отношению к себе самому: соблюдение чести и достоинства своей личности, своего имени. Должно быть готовым принести себя в жертву во имя „он“ и „гири“, своего рода социального, профессионального и человеческого кодекса поведения».

У меня было две основных версии. Либо его знакомство с категориями облигаторного в японской культуре произошло через тексты отечественных востоковедов, например Н. И. Конрада и А. Н. Мещерякова. Либо через оригинал знаменитой работы Рут Бенедикт The Chrysanthemum and the Sword: Patterns of Japanese Culture, каковой Виктор Олегович запросто мог заполучить, когда дневал и ночевал в редакции «Науки и религии», да и по другим каналам тоже; и вымышленное заглавие якобы советского полусекретного пособия «Японский милитаризм» заиграет новыми красками, если вспомнить, по чьему заказу и в каких целях Бенедикт проводила своё исследование, — забавная инверсия.

Но последующие поиски привели меня к книжке Всеволода Овчинникова «Ветка сакуры. Рассказ о том, что за люди японцы», которая, увидев свет в 1974 году, в дальнейшем многократно переиздавалась и совокупный тираж которой насчитывает по меньшей мере несколько сотен тысяч экземпляров. Как показали мои дальнейшие изыскания, для многих ровесников Пелевина она стала точкой входа в японскую культуру и сформировала фоновое представление о ней (и кстати же, про «ветку сакуры» в более позднем романе «Священная книга оборотня» будет скабрёзная шутка — возможно, пасхалочка). Вот что в ней написано о «гири», в числе прочего:

«Гири — это некая моральная необходимость, заставляющая человека делать что-то норой против собственного желания или вопреки собственной выгоде. <...> Гири можно было бы назвать совестью. Однако бывают обстоятельства, когда гири заставляет японца действовать вопреки великодушию и даже вопреки справедливости. Это „совесть“, которая, однако, может толкнуть на бессовестный поступок, это «честь», которая порой заставляет поступать бесчестно. Гири — это долг чести, основанный не на абстрактных понятиях добра и зла, а на строго предписанном регламенте человеческих взаимоотношений, требующем подобающих поступков в подобающих обстоятельствах».

А у вас есть версии? Бенедикт, не Бенедикт?

Может быть, старожилы знают, была ли книга Бенедикт, например, в библиотеке ИНИОН РАН (имелась ли она в Ленинке, не уверен)?