(Заметка минут на семь чтения, но, надеюсь, полезная. Продолжение в комментарии в посту.)
У части российского исследовательского сообщества существует негласный тест на профессиональную принадлежность. Так сказать, на соответствие этосу социолога/исследователя. Назовите участника глубинного интервью «респондентом», и по едва заметному подёргиванию века собеседника с высокой степенью вероятности определите выпускника [плейсхолдер для обозначения одного из трёх замечательных, без шуток, вузов]. Различение «информанта» и «респондента» в зависимости от типа исследования действует как шибболет — неявный способ распознать своих. И оценить профессионализм незнакомца. Сразу оговорюсь: это камень ни в чей огород. Я сам, кстати, сему различению был привержен.
Распознавать своих — дело хорошее. Правда, исходный смысл размежевания «информант — респондент» поистёрся. Те, кто ревностно охраняет терминологические границы, не всегда способны/готовы растолковать, почему так, а не иначе: «респондент» — участник количественного исследования «информант» — качественного, баста. Спору нет, вторую половину XX века, с некоторыми оговорками, так и было. Только есть очень много «но», которые в своей совокупности это разделение, точнее, его необходимость и логичность ставят под вопрос.
Частенько под эту дифференциацию пытаются подвести базу в духе: мы произносим/пишем «информант», когда у нас идёт подлинный диалог с человеком, когда метод human-centered, а «респондент» — тот, кто лишь отвечает на заранее сформулированные вопросы. Давайте разберёмся, насколько это справедливо. Для начала — к генезу терминов.
«Информант» (от лат. informare ‘сообщать’, ‘наполнять’, ‘придавать форму’). В том значении, которое нас сейчас занимает (так-то слово в английском бытует с начала XVII века), термин вырос из той этнографии, о которой сегодня не принято вспоминать без оговорок. Викторианская эпоха, пробковые шлемы, белые мужчины, изучающие «туземцев» для нужд колониальных администраций. Это была этнография на службе империи, и именно в том контексте обретает очертания фигура информанта как местного жителя, предоставляющего сведения о своём народе и его социальных порядках визитёру из метрополии.
На костях колониального выросли те социальная антропология и этнография, которую мы знаем: Малиновский, Рэдклифф-Браун, Франц Боас, Эванс-Причард. Ко второй трети XX века термин «информант» прочно закрепился в дисциплинарном лексиконе социальных наук.
Параллельно термин укоренялся в лингвистике. Эдвард Сепир и Бенджамин Уорф, чьи имена навеки спаяны в названии гипотезы лингвистической относительности, были в равной мере лингвистами и этнографами. Американская традиция не знала того жёсткого дисциплинарного размежевания, которое произошло в Европе. Изучать язык значило изучать культуру, и наоборот. Информантом назывался тот, кто давал доступ как к языку, так и к культуре/социальному (забегая вперёд, скажу, что в лингвистической перспективе термин «информант» сохранил уместность в большей степени).
Из этнографических штудий, с длиннейшим шлейфом коннотаций, «информант» перекочевал в ту область, что