Кто занимался исследованиями, при рекруте сталкивался с требованиям вида: «Не участвовал в фокус-группах минимум полгода». Или вы сами задавали такие требования. Я задавал. И задаю. Когда это осмысленно. Потому что часто подобные условия — следствие перестраховки и превратно понятных отраслевых конвенций.

Всё пошло с 70–80-х, когда маркетинговые исследования сделались подлинно массовыми и расплодились умножились в числе «профессиональные респонденты». И те, кто не злоупотреблял доверием рисёрчеров, но всё равно слишком часто участвовал, скажем, в фокус-группах, вели себя как-то не так и тоже порождали смещения в результатах. Долго ли, коротко ли, соответствующие требования к временному зазору между участием в исследованиях начали закрепляться в стандартах профессиональных ассоциаций — ESOMAR и других. Есть веские доводы в пользу таких ограничений. В том числе следующие.

➖Эффект обучения. Сложилось представление, что при частом участии в исследованиях люди становятся более «сознательными» и/или «рациональными» как потребители: начинают иначе относиться к брендам, к выбору товаров.
➖Та самая «профессионализация». Кто-то пытался зарабатывать как участник опросов/ФГ, кто-то регулярно ходил на них по иным причинам — ну, как герой «Бойцовского клуба» на группы поддержки.
➖Социальная желательность. Пообтесавшись, респонденты не то чтобы лучше понимают, каких ответов от них ждут (хотя в случае с неопытными исследователями и плохо составленными анкетами и это тоже) — скорее пытаются подстроиться под то, чего, как им кажется, от них ждут.
➖ Survey fatigue. Усталость от исследований. Участие в них оказывается настолько рутинным, что респонденты теряют понимание того, а чего ради стараться-то, да и форматы/формулировки начинают раздражать и приедаются.

Для части исследований эти факторы уместны. Но не для всех. А кроме того, не все перечисленные факторы универсальны и бесспорны. Тот же «эффект обучения» в каком-то виде определённо существует, но достоверных экспериментов, которые доказывали бы его безусловный вред для достоверности результатов исследований, я не припомню.

Там, где рисёрч проводится в целях тестирования продуктов и концепций, анализа брендинга и рекламы, U&A, — такие ограничения чаще уместны, чем нет. Там, где важно, чтобы участник не имел догадок о механике исследовательского инструментария, тоже.

Да, на ФГ про стиральные порошки не стоит звать человека, который пару месяцев назад проходил BHT-опрос или был на ФГ по чистящим средствам. А вот приглашать ли на UX-тестирование маркетплейса того, кто два месяц назад участвовал в аналогичном тесте аппа компании-страховщика, а полгода назад давал интервью о том, как проводит досуг с детьми? Может, и нет. Но стоит понимать, по каким причинам мы его не зовём. Чего конкретно мы хотим избежать и насколько велики эти риски.

Мы почему-то не боимся, что, кроме нашего расчудесного приложения таск-трекера люди, используют на том же телефоне (!) другие (!!) таск-трекеры, мессенджеры, а кто-то и CRM (!!!). Но опасаемся, что в последнее время кто-то, кроме нас, говорил с человеком о его цифровом опыте.

Особенно это удивительно, учитывая, что, как констатировали Аткинсон и Сильверман, мы живём в «обществе интервью», где все интервьюируют всех, а с разными исследовательскими методами наши современники сталкиваются куда чаще, чем их родители 30–40 лет назад. И тем не менее — постоянно: «Нужны люди на CX-исследование каршеринга. Не участвовавшие в других исследованиях минимум год».

В безоглядном стремлении найти себе, простите, девственного респондента, не затронутого тлетворным влиянием коллег, мне видится даже не романтическое, а скорее принадлежащее эпохе Просвещения желание дотронуться до некоего «чистого» опыта «благородного дикаря». Жажда аутентичности и неподдельности. Только давайте всё же помнить, что «аутентичность» и «неподдельность» тоже конструкты. Что в тяготении к ним мы подвержены тем же байасам и действию доксы, что и другие. И что, если мы задаём какие-то требования, нам нужно быть готовыми честно ответить себе, чем они обусловлены. И чего мы боимся.