Коллега-исследователь поделился своим опытом — как столкнулся с тем, что респондент на интервью заплакал, — и спросил, кто как с подобным справляется.

Я много работал и работаю с сентизитивными темами, с людьми в уязвимом положении, и в беседах с ними, в этнографических вылазках такое периодически происходит. Правда, не скажу, что кратно чаще, чем с условными «обычными респондентами»; помним, что «обычных респондентов», как и lay people, не существует. Сколько раз видел, как «пробивало» непробиваемых с виду людей, которые до того добрый час спокойно рассуждали на очень чувствительные вопросы...

Кто-то плакал. Кто-то замыкался — долго не мог вымолвить ни слова. У одной женщины от волнения возникло что-то сродни проявлениям синдрома Туретта — трудноконтролируемые повторящиеся речевые паттерны. Случалось, меня в чём-то упрекали. Или ругали. Однажды информант на несколько секунд задремал — вымотался. В другой раз парень честно признался, что ему надо выпустить пар, попросил подождать и, судя по звукам, отошёл полупить боксёрскую грушу (кстати, великолепное интервью получилось).

Но если меня чему опыт и научил, так это тому, что подготовиться к подобному на все сто заранее нельзя. И незачем. Важно знать этические кодексы. Полезно изучить лайфхаки коллег, продумать сценарии поведения в наиболее вероятных ситуациях. Только при неожиданном развитии событий реакции ваши будут спонтанными. Какие-то паттерны реагирования развить у себя можно. Однако в такой момент проявит себя то, кем вы являетесь сейчас. Насколько открыты. Насколько готовы к состоянию растерянности и непонимания.

Раньше я больше думал о том, какие приёмы работают точнее, как правильно повернуть русло беседы. Теперь — о том, чтобы оставаться с человеком в трудную для него минуту. Как не уходить в руминации размышления о том, что что-то «сломалось». Часто важно просто побыть вместе и дать человеку пережить происходящее с ним так, как ему сейчас необходимо. Если он плачет, то первые 10–15 секунд я могу вообще ничего не говорить, дальше — по обстоятельствам. Но в целом — не пытаюсь выдавить из себя неестественную для себя реакцию. И удерживаю себя от того, чтобы переключаться в терапевтическую, «сверху вниз», модальность. Иногда первая реакция — это междометие («У...», «Ох...»). Но в нём может быть искренности и участия больше, чем в любой «правильной» формулировке, и оно окажется поддерживающим, сохраняющим контакт и доверие. Иногда бывает уместно сделать ремарку вроде: «Оу... Если что, мы можем сделать паузу, остановиться», но не со всеми респондентами работает — есть те, кому предложение приостановить диалог кажется отвержением со стороны исследователя, пусть даже они сами сейчас не в состоянии продолжать.

Один раз я произнёс: «N., я вообще не знаю, что чувствовал бы на вашем месте. Но давайте, может быть, я пока просто побуду с вами, если только вы не против». Вне контекста это звучит фигнёй в духе поп-психологии, но в тот момент было абсолютно искренне — и это было нужно нам обоим.

Впрочем, ничто не гарантирует, что получится помочь человеку пройти через то, что он переживает. Или даже что получится не усугубить. Важно — постараться сделать наилучшим образом, но не скатываться в тотальность внутреннего локуса контроля.

…Был ещё респондент, который дважды переносил интервью, а когда наконец мы созвонились, он сразу прямым текстом сообщил, что сегодня ему оформили развод. На моё предложение остановиться, если ему не ок, решительно отказался — и рьяно включился в беседу. Замечательно проговорили с ним минут двадцать, прежде чем я понял, что он не просто ажитированный, расторможенный, но ещё и в подпитии. По всем этическим кодексам стоило завершить беседу, но я взвесил все «за» и «против», ещё раз предложил прерваться, мягко указав на его, ммм, состояние, он снова отказался — и я довёл интервью до конца (пусть меня за это проклянут безукоризненно этичные коллеги).

А какой опыт был у вас?