Мы с Б. стоим на бетонной плите, присыпанной гравием и песком, на обочине оживлённой улицы с четырёхполосным движением. Я — на своих двоих, он — в инвалидном кресле с электроприставкой. По градостроительному замыслу то, среди чего мы очутились, вскоре снова обещает стать тротуаром. Судя по карте, это и должен быть тротуар. Ну, мы-то видим, что нет. Мы вообще за первые двадцать минут увидели больше, чем я ожидал пронаблюдать за весь предстоящий трип. Наша задача — преодолеть тестовый маршрут, чтобы понять, как упростить перемещения по городу для людей на колясках. Быстрая этнография as is.

Сгущается понимание: ‘We shall may not pass…’ Только без эпика, очень обыденно. Мимо проносятся фуры. Собранный, бодрый, Б. размышляет вслух, но ветер и городские шумы крадут часть его слов. Хотя и тех коротких реплик, которыми мы ухитряемся обменяться, хватает, чтобы осознать: маршрут, который мы задумывали как двухчасовой, превращается в долгий, долгий джонт (привет Стивену Кингу, с санспенсом у нас с утра полный порядок). Все темпоральные перспективы тоже сжались в точку и отдаются дёрганым пульсом где-то у меня в затылке: «А вообще, доберёмся мы куда-нибудь, а? За два часа? За три?»

Нужно решать, куда дальше — вперёд, назад. Окончательный выбор за Б. Он предпринимает попытку проехать дальше по разбитому экс-тротуару, и на коварном гравии у кресла отсоединяется один из двух шарниров, крепящих передние направляющие колёса.

Отсоединение это не только механическое: оно и методологическое. Сама материальность исследования сопротивляется моим эпистемологическим претензиям. Приплыли.

Шшшух — и мы с Б. впадаем в общий фрейм «мужики в гараже перебирают движок». Сажусь на корточки, чтобы помочь восстановить крепление. С первой попытки не выходит. Не выходит и со второй. Чувствую кожей, нутром, префронталкой, как отваливается и мой заранее подготовленный — ранее успешно апробированный инструментарий — лист наблюдений с системой быстрых кодировок и другие разумные, даже элегантные, как мне виделось, приёмчики-инструментики.

Город действует не по тем правилам, которые я предвидел. Мой спутник ведёт себя иначе, чем я ожидал. Когнитивные и механические конструкции обнаруживают свою хрупкость [и гибкость] под давлением непредвиденных обстоятельств и телесности. В зазоры между картой и территорией лезет — как в другом рассказе Кинга, «Крауч-энд», — то, что я не успеваю фиксировать. И надо ли?

Почти сразу бросаю попытки делать попутно field notes или включать второй диктофон для голосовых заметок (первый-то лежит в кармане и пишет, но что он зафиксируется сквозь шум и ветер — бог весть…). Куда там, когда одновременно:
— пытаешься удержать предплечьями и пальцами тяжеленную конструкцию;
— пробуешь следовать советам владельца кресла и перебрасываешься с ним шутками;
— вдыхаешь пыль и гарь утреннего города;
— норовишь на лету перекроить методологическую сборку;
— продумываешь, как сделать дальнейший маршрут безопаснее, не пустив псу под хвост исходный дизайн.

Какая, к чёрту, кодировка, когда мы оказались вот в этом вот? Этическое и эмическое водят хоровод вокруг нас с Б., подмигивают и ждут, когда мы справимся с ремонтом. Я не впадаю в панику, но, кхм, ажитирован. У Б. какой-то несмыслимый уровень эмпатии: он считывает моё состояние и, отчасти явно чтобы подбодрить меня, рассказывает о том, насколько часто подобные эксцессы случаются, когда он передвигается по городу. Для него это — не нормативное, но привычное. Хабитуализированное. Рассказывает, как при попытке заскочить на далёкий от СНиПов заезд выпал из кресла… Вот это — важно. Кажется, с того момента мы и начинаем проходить маршрут вместе, а просто не рядом.

(Продолжение в комментариях.)