Сбой как соприсутствие

Когда зум повисает на восьмой минуте интервью и информант звонит через Телемост, который работает хорошо, но почему-то не даёт пошерить экран, а потом мы оба ждём, пока расчехлится запасной VPN собеседника, потому что первый окончательно лёг… — в общем, нам привычно описывать это как помеху. Как в известном стихотворении, «лошадь захромала…» — запись заглитчёвана, вопрос при повторной переформулировке провалился, темп потерян. Есть на что посетовать, чего уж там. Но скажу неудобное: рваная связь делает для интервью то, чего гладкая не умеет. В моменты сбоев происходит нечто иное и куда более ценное, чем обмен репликами по гладкому каналу. Сбой способен производить соприсутствие того качества, какое само интервью как жанровая конвенция производить структурно не способно.

В работе The Ethnography of Infrastructure Сьюзан Ли Стар ввела понятие «инфраструктурного переворачивания» (вернее, inversion): инфраструктура делается вполне видимой только в момент поломки. Пока всё идёт по плану, она растворена в обеспечиваемой ею деятельности. В сбое она внезапно проступает как объект внимания. Хайдеггер, у которого Стар наверняка видела — подсмотрела? — сходную мысль до её социологизации, формулировал почти то же, только про молоток: подручное (zuhanden) превращается в наличное (vorhanden) лишь тогда, когда ломается. Применительно к нашему случаю — пока VPN тащит, ни сам VPN, ни цензурно-рестриктивная инфраструктура, ни архитектура платформ, ни география собеседников не присутствуют в нашей виртуальной комнате как темы. Они существуют как условия. В момент сбоя они входят в речь, не будучи названы, не становясь предметом обсуждения. А становятся они общим фоном, который обе стороны признают без необходимости его как-то нарочито эксплицировать.

И что это, как не соучастие в самом строгом смысле слова? Информант и интервьюер, в нормальном интервью занимающие структурно асимметричные позиции, при совместной возне с подключением оказываются на одной стороне относительно третьего, нечеловеческого участника, который их обоих подводит. Латур учил нас видеть нечеловеческих акторов в любом взаимодействии. В нашем случае один из них — заблокированный мессенджер, лагающий (вовсе даже не сам по себе) интернет — внезапно становится антагонистом, общим для сторон. В интервью возникает «мы», каковое сам жанр стандартного интервью порождать не умеет, потому что интервью — это, увы, в большинстве случаев «я и вы», практически никогда не «мы».

Возможно, Гофман описал бы происходящее как обрушение фронтстейджа. Ведь идеальное зум-интервью — не что иное, как экстремальный случай фронтстейдж-взаимодействия: две роли встречаются в зачищенном квадрате (точнее, квадратах), домашнее пространство закадрировано, а то и заблюрено, тела сведены к лицам, лица — к ракурсам, выбираемым самим говорящим в зеркале превью. Обрыв связи насильственно возвращает, да что там, ввергает и того, и другого в бэкстейдж. Информант костерит провайдера и «белые списки», интервьюер плюётся от некстати изменившегося при очередном обновлении интерфейса Зума, и оба видят раздражение друг друга — не сыгранное, не отрепетированное, не вписанное в позицию исследователя или респондента. Опять же, простите меня за спекуляцию, но Гофман мог бы тут заключить, что под угрозой «лицо». Я скажу противоположное: быть может, здесь и брезжит тот контакт, ради которой всё затевалось. До сбоя мы, возможно, играли в исследование. Во время и после сбоя мы два человека, втянутых в общую техническую неурядицу, и из такой нежеланной общности есть откуда расти разговору, которого в гладкой версии не возникло бы.

(Окончание в комментарии к посту.)