Вообразите речь вашего собеседника в интервью с равномерным рассказом о событии: прошедшее время, нейтральный порядок слов, ни одного «вот», «э-э-э», «дык а…». Вообразили? Ну, вы круты, потому что я мне это удаётся с трудом. Так не рассказывает никто и никогда, кроме преподавателей, начётнически тарабанящих свой курс по конспекту из года в год (да и у них порой ПРОРЫВАЕТСЯ). Живой нарратив постоянно отклоняется от нулевой линии, и каждое отклонение — грамматическое, дискурсивное и пр. — что-то помечает, в том числе отношение к сказанному. Среди таких маркеров много, как назвал их лингвист Уильям Лабов, эвалюативов — языковых единиц/сигналов, которые призваны показать, а зачем человек вообще решил сообщить что-то, как он сам это воспринимает.

А главное, такие маркеры проявляют себя раньше и зачастую ярче содержания: форма цензурируется слабее, чем смысл. Вот лишь часть из них.

Время и вид. Переход в настоящее посреди прошлого — сигнал очень распространённый («Ну, встретились мы, у ДК, да. И вот стою я, а он мне и говорит…»). Переключение времени отражает переключение функции. Время становится не только, в лингвистической терминологии, настоящим историческим (historical present), оно же «настоящее нарративное», но и живописным, живописующим: несовершенный вид настоящего времени разворачивает сцену перед глазами. Таким сдвигом человек безотчётно втягивает нас внутрь сцены и столь же безотчётно сигнализирует: вот здесь горячо.

Чужая речь. Когда собеседник бросает пересказ («Я прямо сказал, что про гарантию мне наврали») и переходит к самоцитированию («А я ему: да вы издеваетесь?»), а затем и к цитированию другого («А он такой: ну а что вы хотели»), говорить о повышении точности воспроизводимого речевого контекста не приходится. Реплик дословно никто не помнит. Дело — и ценность такого хода — в другом. Конечно, перед нами инсценировка: Дебора Таннен метко назвала такую прямую речь не воспроизведённым, а сконструированным диалогом, точнее, ventriloquizing — «чревовещанием». И то, как человек обрамляет и интонирует чужой голос, уже содержит оценку сказанного, безотносительно содержания. Где рассказчик начал кого-то «озвучивать», там тоже горячо.

Смена кода. Срыв на ругань (или просто на более эмоциональную лексику), переход на канцелярит, на диалектный извод языка, на профжаргон, уход в «детский» голос или в другой язык посреди нейтральной речи. Речевой регистр не сводится к стилевой характеристике, он, по существу, социальный голос со своей картиной мира: заговорить им — значит на секунду озвучить чужую/воображаемую фигуру. Социолингвист Джон Джозеф Гамперц различал ситуативное переключение, где меняется сам контекст (вошёл начальник — перешли на «вы»), и метафорическое, где снаружи не изменилось ничего, и тем не менее человек переключился. Второе и есть сигнал: раз обстановка неизменна, само переключение что-то означает. Направление подсказывает функцию: срыв «вниз» обычно прорыв аффекта сквозь отполированное «нарративное „я“», уход «вверх», в высокий штиль или язык документа, чаще защита или ирония, а, к примеру, переход на общий жаргон впускает вас в круг своих (к «разделяемой реальности»).

Продолжим?