За полночь. Улица пуста. Проезжают Редкие машины — гудят. В квартире Пустые шкалики — их много.
Уже чуется, как на скорое утро Капли сургучом застынут, оставив Намертво Въевшиеся узорные разводы — Страшные глубокие раны — На обложках Модных книг.., стыло лежачих На интерьерном столике, хлюпике Журнальном. Лежу и я, как книжки недвижимо, В своей кроватке — тело холодит Игриво Ее скользкая пижама. Немножко Потусторонен — устремляю в ввысь Свой взор, Безморгий, в потолок. Вижу там я Божьи лики — все три.., поболее… Ведь вижу Даже больше — диафильм рубленный — грубо склеенный. Зажужав гуле- жно, донельзя Чесотно.., она пошла. Пошла, Щекоча шкалики, столик, книги, и Засиневевшее тело…
Пошла.
Пошла родимая катушка:
Мысли о ней — Моя прекрасная дама. Воспоминание. Затем еще — Еще одно стреляет. Наслоение. Мерцают мысли. Узор пижамы — милый, Кроет стены. И лики.., Качая люстру Мерцают пылко… Будто звезды На безоблачном небе, Будто пионы В хрупком, весеннем букете. Пока…
Пока шкалики в отсутствии света Играют с улицей, с ее засветами, Строя композицию Из безделушек хрустальную, что На яву колейдоскопит, любяще Лаская пространство. Эти пустые скляночки Полны резного изящества. Они Просты.., прекрасны. Не иначе. И глядя на них Сплавляется мысль, что более Явь — неотличима от вымысла:
«Что же я вижу? Точно ли Божьи они?» — про лики — «Видать, совсем они.., Совсем Не божьи — эти лики. И впрямь…» — думается мне — «И впрямь.., Не божьи это вовсе лики.»
«Пионы.»
«Точно.»
«Пионы и сюда украдкой проникли.»
«Они…»
«В детстве любил я рисовать пионы.»
«Точно.»
«Пионы.» — и только..,
Донное сознание проникает Куда-то за пределы Лежачего в чужой пижаме Остывающего тела.
