Опять похолодание. Снова ноль, Где ноль как верхняя граница. И это важно для меня, как для Альбера проблема самоубийства.
Там в поднебесье, над столицей, Небожки в моднявом казино Безбожно рубятся в рулетку — Хрестоматийное «все на зеро».
И это все не важно, как и то скольки’х Воскресил, убил и исцелил Христос.., До поцелуя, до рокового — на прощанье. У меня не будет такого, а если будет то:
«Привет и здравствуй, дорогая» — со смертью теплится любовь. Она Божилась, кстати, что к другой и Не ревнует, а рада только «этой жизни» те- лесной гильзе — папиросе.
С ней все на мази — никакого волнения. А волнует лишь вопрос один.., жгучей Костью в горле встрявший, что нем как «Гангстерито» на дне реки в бандитской киноленте.
Почему… И отчего же мало так поэзии.., И, Боже Мой, куда столько «поэте’ров»? На кой то черт они и это.., это все? Меньше все стихов — одни текста. Причем, они до ужаса безлики.
Мысли все об этом, а еще «любовь».., И грехопадения верлибристое счастье. Никаких стихов не нужно, ни о че’м Голубки мои поют. Им просто не’ о чем.
Вот и все… Все о себе, да о себе… Сей- Час особенное гадство это, ведь:
Опять похолодание, что почки древ, Жизни-подрядчицы хрупкие доль- щики, Распластались безразлично, поч- ти что Многоточиями по тонкокожему снежку.
Ты видишь это, Отче, как Жизни смертной всяк хрусталь биен? Ты слышишь меня, Отче? Сродни снежку тому, я тонко- кожен.
А может просто.., коньяк не нужно было Беленькой, моей любимкой, брать и шлифовать.
Господи, прости, Прости же меня, Господи, И, Господи.., прошу- Прошу, прости…
Окурок Летит мимо заснеженной урны.., и Третья подряд пачка За начало долгожданной весны Обещает мне мучительную смерть Надломом Последней Строки.
