Художник, чьи гравюры – это не просто образы, а нравственные высказывания: в каждой линии у Косенкова звучит убеждённость, что искусство обязано держать «высокую нравственную ноту». Он сознательно избегал языка насилия, считая его заражающим: «Я не буду баталистом… Надо найти такой ракурс, чтобы всё содрогнулось без выстрелов!» – и потому трагедию войны раскрывал через тишину и боль простых людей: в серии «Прохоровское поле» и цикле «Детство» у него говорят не пушки, а судьбы – вдов, детей, тех, кто нёс войну внутри.

Особую глубину этому взгляду придавала его любовь к малой родине. Для Косенкова родная земля была не фоном, а мерилом правды: он чувствовал её память в каждом овраге, в каждом старом доме, в лицах земляков. Отсюда – глубокое уважение к человеку труда, к «самородкам земли российской», в чьих глазах он видел целую судьбу. Его гуманизм был выбором: «Героика труда стоит выше героики войны… Зажечь народ созиданием можно сильнее, чем разрушением».

Эта же требовательность к себе определяла его работу с классикой. К Достоевскому он подходил как к духовному испытанию: не пересказывал сюжет, а пытался передать внутреннюю борьбу героев, напряжение совести – так, чтобы иллюстрация встала «на один духовный уровень» с книгой. С Пушкиным он тоже не искал лёгкости: в «Руслане и Людмиле» раскрывал философскую глубину, показывая, что за сказочными образами стоят вечные вопросы о добре и зле, о свободе и судьбе.

Особый смысл имела для него преданность автору: «Когда я рисую Прасолова, он становится для меня выше всех… Я становлюсь на колени перед ним… Иначе это будет заказ, иначе это будет всё по чужой мысли». Так он превращал иллюстрацию в акт сопричастия, а не в ремесленный заказ. И в этом тоже проявлялась его связь с родным краем: умение слышать голос другого, будь то великий писатель или простой мастеровой из его земли.

А сам процесс рождения образа в линогравюре он переживал как таинство: из чёрного мрака постепенно проступали свет и форма – «как видение самого Времени». В этом он видел и философию бытия: мимолётность жизни и одновременно способность художника сделать мгновение вечным.

Так Косенков подтвердил, что быть русским художником – значит не просто изображать «родное», а отвечать перед памятью и совестью: каждым листом говорить о человеке, о его боли и достоинстве, о созидании как высшей правде – и хранить в сердце тихий, но твёрдый голос своей малой родины.

11 октября исполнилось бы 85 лет Станиславу Косенкову.

🦁Белгородский листок