Сегодня Международный день памяти жертв Холокоста

27 января 1945 года войска Советской Армии освободили первый и самый большой из гитлеровских концлагерей Аушвиц (Освенцим), расположенный в 70 километрах от Кракова. В фашистских лагерях было уничтожено 6 миллионов евреев и миллионы лиц других национальностей – славян (в том числе, поляков, белорусов, русских), цыган, выходцев из Африки. В концлагеря людей отбирали не только по национальному признаку. Уничтожали всех «асоциальных лиц» и «социально бесполезных элементов» (см. «Черный треугольник»): психически больных, инвалидов, людей с «отягощенной наследственностью» (см. «Программа умерщвления-Т4»); гомосексуальных мужчин и лесбиянок (см. «Розовый треугольник») проституированных женщин (которых, кроме того, принуждали к проституции в лагерных борделях), пацифистов, безработных, алко- и наркозависимых, бездомных.

Катастрофа долгое время была единственным источником моих знаний о еврейском народе; в доме моего отца нельзя было безнаказанно произносить слово «еврей». Во многом развитие ДРИ у меня было предопределено такой семейной обстановкой: когда я точно знала, что я еврейка, но всегда надо было делать вид, что эта тема не только меня не касается, но иногда даже изображать ненависть к евреям, чтобы избежать побоев отца. Когда я читала «1984» Оруэлла, мне было 14 лет, и я не ужасалась, потому что двоемыслие стало моим автоматическим, неосознанным способом выживания.

В «Призраках прошлого» описан случай диссоциации у женщины, пережившей Катастрофу:

«Шарлотта Делбо (Charlotte Delbo, 1985), бывшая узница Освенцима, приводит описание своего субъективного опыта переживания различий между обезличенной памятью ВНЛ и травматическими воспоминаниями АЛ. Она
страдала от повторяющихся ночных кошмаров, в которых АЛ снова и снова проживала травматическое событие:

В этих снах я вижу себя снова, себя, да, себя, какой я себя помню в то время: едва способной стоять... дрожащей от холода, грязной, истощенной, страдающей от невыносимой боли, той самой боли, которая меня терзала
там и которую я снова физически ощущаю, я снова чувствую ее во всем теле, которое все превращается в сгусток боли, и я чувствую, как смерть
охватывает меня, я чувствую, как умираю (р. 13).

После пробуждения, ее ВНЛ прилагала все усилия, чтобы воссоздать эмоциональную дистанцию между ней и АЛ:

К счастью, в своем кошмаре я кричу. Этот крик будит меня, и мое я [ВНЛ] всплывает из глубин кошмара обессиленным. Проходят дни, прежде чем все возвращается к нормальной жизни, пока память «наполняется» воспоминаниями об обычной жизни и разрыв ткани памяти затягивается. Я снова становлюсь собой, той, которую вы знаете [ВНЛ], и могу говорить об Освенциме без тени эмоции или страдания... Мне кажется, что та, что была в лагере [АЛ], – не я, не тот человек, который сидит здесь напротив вас [ВНЛ]... И все, что произошло с той другой, той в Освенциме [АЛ], не имеет ко мне никакого отношения, не касается меня, настолько отделены друг от друга глубинная [травматическая] и обычная память (p. 13–14).»

Когда я читаю свидетельства переживших Катастрофу, меня часто настигает ужас узнавания. В доме своего отца я использовала те же стратегии, чтобы выжить, что и они – чтобы выжить среди нацистов. Иногда я кричу во сне, потому что снова оказываюсь в той проклятой квартире; иногда мне хочется, чтобы этого никогда не происходило со мной.

Катастрофу я переживаю как нечто, случившееся лично со мной. Не могу иначе. Каждый раз, когда не очень дальновидные люди в память о Второй мировой войне орут «Можем повторить», я отвечаю – «никогда больше».
#катастрофа #деньпамяти