В свете предыдущих постов важно понимать, что, рассуждая о седере и Тайной вечере, на данном этапе мы стоим скорее на поле гипотез и дискуссионных теорий, чем фактов и академического консенсуса.

Ближе к рубежу ХХ-ХХI вв., произошел важный сдвиг в иудаике в целом, выраженный в пересмотре роли Мишны. Если ранее она рассматривалась как преимущественно поздняя раввинистическая конструкция, сегодня, как правило, воспринимается в качестве поздней, хотя и редактируемой фиксации более ранней практики. В то время начинаются обсуждения истоков седера в свете этого пересмотра, и поиск его элементов в эпоху Второго Храма, и книга Baruch Bokser - The Origins of the Seder отображает постепенную смену позиций даже в осторожных кругах консервативных исследователей. Вновь и вновь перечитываются указания книги Юбилеев на Пасху как развернутый, планируемый период пищи, трактующие заповедь "есть Пасху в спешке" как относящуюся лишь в первому египетскому празднованию; тексты Филона Александрийского о церемониальном присутствии вина и хлеба за трапезой, когда "каждое жилище... превращается в храм" и "каждый дом имеет внешний вид и достоинство храма"...

Разумеется, нет речи о полном совпадении с уже известным из Мишны седером, и тем более нельзя утверждать о наличии пасхальной агады, но некоторый прото-седер, устоявшийся церемониал, с разбивкой на ключевые этапы, по всей видимости, уже был. Но даже Israel Yuval, отстаивающий довольно радикальную гипотезу формирования агадического седера в результате иудейско-христианской полемики, открыто критикует идею тотального несуществования пасхального седера в храмовую эпоху (Israel Jacob Yuval, “Easter and Passover as Early Jewish-Christian Dialogue,” in Paul F. Bradshaw and Lawrence A. Hoffman, eds., Passover and Easter: Origin and History to Modern Time).

Мы оказываемся в ситуации, когда не можем утверждать с уверенностью, положим, точное количество чаш вина и отличалось ли оно от стандартизированного образца конца второго века, однако само наличие их определенной последовательности практически не подвергается сомнению. Более того, это даже не иудейская инновация, а классическая схема греко-римского симпозиума, начинаемого и заканчиваемого церемониальной чашей, и разделяемого на конкретные тематические раунды. Точно так же существовал и Hallel, и даже теологическая интерпретация пищи III века совпадает с формулами Филона Александрийского в I в. В Евангелиях действительно описана ритуальная трапеза с ожидаемым завершением. И потому фраза Иисуса "не буду больше пить" отнюдь не бытовая, но именно структурная, сказанная в контексте ожидания следующей чаши, которой в конце концов и должен завершиться праздник.

Действительно же оживленная дискуссия об эсхатологическом значении заключительной чаши разворачивается вокруг идеи ее испития на кресте. С одной стороны, евангельский "уксус" как кислое вино, употребляемое солдатами, римская posca, конечно, является "плодом виноградной лозы", а в свете гефсиманского моления о чаше складывается и вполне стройная цепочка взаимосвязей (Brant Pitre - Jesus and the Last Supper, Scott Hahn - The Fourth Cup: Unveiling the Mystery of the Last Supper and the Cross). С другой стороны, эта самая posca едва ли воспринималась как полноценный литургический элемент пасхальной трапезы, и вполне возможно, что здесь предложен эсхатологический обет будущего мессианского пира (Sandra Richter - The Meaning Behind The Meal (лекция) , Dale Allison - Jesus of Nazareth: Millenarian Prophet).

Что означало: "Жажду"? И для чего оно включено в евангельские воспоминания? Это сугубое отражение страдания и человечности Христа или же один из Его последних сознательных знаков о том, что "пришел час" перед смертью? Являлась ли заключительная чаша типичным для Христа приемом "слома ожидания" и его парадоксального исполнения? Царство через крест, мессианство через страдание, победа через смерть, пасхальная чаша вина через губку поски? Вопрос открытый.

Елизавета Иванькова