Мартин никогда не переходил черту. Он терпеливо ждал, говоря, что до восемнадцати Барти сам все осознает — повзрослеет, поймет себя, перестанет бояться. И тогда между ними, обещал он, образуется отличный союз.
Однако отличным этот союз по достижении юношей совершеннолетия был лишь первую неделю.

Первую неделю казалось, что Мартин был прав. Барти наконец позволил себе расслабиться, поверить, что его можно любить не за фамилию, не за связи, а просто так. Они гуляли по ночному городу, пили вино на крыше его квартиры, смеялись над глупыми шутками. Барти почти поверил в счастье. Почти.

— У нас сегодня вечеринка после пар, пойдём, оттянемся вместе! — Люциус тут же потряс его за плечо, привлекая внимание, и Барти едва не выронил стакан с кофе. Тёмная жидкость плеснула о край, оставив на пальцах липкий след.
— У меня смена сегодня, никак не выйдет, — отмахивается Крауч, вытирая руку салфеткой и даже не оборачиваясь к другу. Он уже знал, что Малфой сейчас начнёт уговаривать, приводить аргументы, давить на жалость —но этого не последовало.
— Ну и ладно, — фыркнул Люциус, откидываясь на спинку стула. — Скучный ты человек, Крауч. Тебе бы хоть иногда расслабляться.

Ответить Барти не успел: в аудиторию вошёл преподаватель, и по залу прокатился звонок, приуроченный к началу занятия. Лекция проходит обыденно: Крауч пишет, углубляясь в тему с огромным интересом. Малфой рядом пишет нехотя, то и дело отвлекаясь — то на какие-то сплетни с задних рядов, то на телефон, который буквально разрывался от уведомлений.
☁️☁️☁️☁️☁️☁️☁️☁️☁️☁️☁️
После этой лекции следует перерыв, во время которого юноша успевает быстро покурить во дворе, а после — ещё несколько монотонных пар. Время тянется медленно, как всегда бывает, когда ждёшь окончания дня. После занятий, распрощавшись с Люциусом, Крауч следует на работу — в небольшой бар, находящийся практически в самой заднице города и от и до кишащий довольно странными посетителями. Место это сложно было назвать приятным: тёмное, прокуренное, с вечно липкими столами и сомнительной публикой. Но делать нечего.

Жить на отцовские деньги было удовольствием сомнительным, особенно если учесть то, какими шаткими в последнее время были их отношения. Приходилось довольствоваться тем, что есть.

Оставив свои вещи в пыльной, пропахшей сигаретами и потом подсобке, Барти нацепил на себя нелепый фартук и, взяв телефон, направился к стойке. Сегодня зал должен был кишеть народом — обещала выступить какая-то малоизвестная группа, на которую, конечно же, придут поглазеть типичные диванные критики, считающие себя великими знатоками музыки.

Сам Барти тоже любил музыку. С самого детства. Несмотря на возмущения отца, мать решила отдать его на занятия по скрипке, как только ему исполнилось шесть. Выходило неплохо — учителя хвалили, пальцы быстро привыкли к струнам, — однако, став старше, юноша решил, что его привлекает совсем другая музыка, и изъявил желание играть на гитаре. Это получилось даже лучше: он делал успехи, выступал на школьных концертах, даже подумывал о чём-то большем. Но продлилось это до момента ухода матери. После похорон брать гитару в руки практически не получалось — каждый раз, когда пальцы касались струн, в груди поднималась такая глухая, невыносимая тоска, что он откладывал инструмент обратно в чехол и больше не возвращался к нему неделями. А потом и вовсе перестал.

Гитара до сих пор пылилась где-то в шкафу. Он не мог её выбросить, но и играть больше не мог. Слишком многое было связано с ней.

Бар наполнялся. Люди стекались со всех сторон: кто-то занимал места за столиками, кто-то толпился у стойки, а самые нетерпеливые уже собрались у сцены, глядя на неё с предвкушением. Воздух густел от сигаретного дыма, смешанного с запахом дешёвого пива и чужих духов, и в этом душном, пропитанном алкоголем мареве рождалось что-то похожее на электрическое напряжение.

На сцене уже появились участники группы. Полный парень сидел за барабанами, лениво постукивая палочками по ободу,высокий кучерявый парень в очках колдовал над синтезатором, проверяя настройки и изредка бросая взгляды в зал. А в центре стоял он.