Коллеги из "Процедур & Ритуалов" написали три соображения по поводу московского крестного хода. Первое: это не только религиозное событие, но и манифестация русской культурной идентичности. Второе: такая численность говорит о запросе на правоконсервативную партию. Третье: попытки занизить количество участников означают, что "оно боится".

С первым тезисом я в основном согласен. Но мне кажется, что он даже несколько недооценивает произошедшее. Потому что крестный ход не просто МАНИФЕСТИРУЕТ уже существующую идентичность.

Ритуал вообще устроен сложнее. В обычной жизни миллион людей может считать себя православными, русскими, консерваторами, либералами, велосипедистами или поклонниками группы Depeche Mode - и социально из этого может не следовать почти ничего. Они существуют как статистическая совокупность. Каждый знает что-то о себе, социолог потом складывает ответы в таблицу и сообщает, что таких людей 48 или 72 процента.

Большое совместное действие производит совсем другую реальность. Человек не просто знает, что "таких, как я, много". Он их ВИДИТ. А главное - видит, что они тоже видят друг друга. Это довольно существенный переход. Из частной идентичности возникает опыт коллективного существования.

И здесь крестный ход становится интересен социологически. Дюркгейм когда-то описывал возникающее во время больших коллективных ритуалов состояние как коллективное возбуждение. Рэндалл Коллинз позднее построил вокруг этого теорию интеракционных ритуалов. По его модели физическое соприсутствие, общий фокус внимания и разделяемое эмоциональное состояние, усиливая друг друга через ритмическую синхронизацию участников, способны производить групповую солидарность, усиливать общие символы и оставлять после окончания самого ритуала то, что Коллинз называет "эмоциональной энергией".

Если перевести это с социологического на человеческий, получится очень просто. Ты приходишь туда одним человеком. А уходишь с новым знанием о мире: НАС МНОГО. И знание это получено не из ВЦИОМа, не из телевизора и не из Telegram. Ты несколько часов шел внутри этого "много".

И вот поэтому мне кажется важной одна оговорка к формуле "манифестация идентичности". Манифестация предполагает, что идентичность сначала существует, а затем ее показывают. Ритуал способен делать больше: он ее актуализирует, укрепляет и в какой-то степени заново производит. До шествия существует множество людей, каждый из которых отдельно говорит "я православный". После шествия хотя бы на некоторое время существует "мы".

Только я бы не торопился немедленно превращать это "мы" в правоконсервативную партию. Пожалуй, именно со вторым тезисом "Процедур" я согласен меньше всего. Большая религиозно-культурная идентичность еще не является политической коалицией.

Представим себе сто, двести или четыреста тысяч участников крестного хода. Среди них совершенно спокойно могут одновременно находиться сторонник жесткой миграционной политики и человек, который работает с мигрантами в благотворительной организации; убежденный государственник и почти анархический почвенник; предприниматель-либертарианец и сторонник советского социального государства; монархист, коммунист, обычный избиратель "Единой России" и человек, которому политика вообще глубоко безразлична. Все они способны вместе идти за одной иконой.

Но заставить их проголосовать за одну программу значительно труднее. Это вообще разные уровни коллективности. Религиозный символ может объединять там, где политическая программа немедленно расколет. Поэтому из массового крестного хода следует не существование готового электората для правоконсервативной партии.

Из него следует нечто иное. Существует очень большая группа людей, для которой православно-русская символическая рамка остается живой. Эти люди способны физически собраться вокруг нее. Причем собраться не в интернете, не поставить лайк и не ответить социологу, а потратить несколько часов, пройти несколько километров под дождем и оказаться частью общего действия.

Это уже весьма существенный общественный ресурс. Но политически он пока НЕ ОПРЕДЕЛЕН. Чтобы из культурной идентичности появилась партия, требуется очень многое. Нужно определить, кто представляет интересы этой группы, а кто им противостоит. Какие вопросы для нее важнее остальных. Как из "мы православные русские" получаются позиции по налогам, собственности, социальной политике, миграции, образованию, федерализму, войне, местному самоуправлению. И главное - почему для реализации всего этого нужна новая партия, а не существующие политические институты, государство, Церковь, общественные организации или вообще никакая политика. Без этой работы мы получаем не политический субъект, а потенциальность политического субъекта.

Более того, мне кажется принципиально важным не совершить здесь другую ошибку. Крестный ход был политически значим именно потому, что он НЕ БЫЛ политическим митингом. Люди вышли не демонстрировать социологам свою идентичность. И уж точно не проводить праймериз воображаемой правоконсервативной партии.

Они шли крестным ходом. То есть молились. Если мы полностью заменяем религиозное содержание политическим объяснением, получается довольно смешная вещь. Секулярный наблюдатель говорит верующему: "Ты думаешь, что пришел сюда молиться, но на самом деле манифестируешь культурную идентичность и выражаешь спрос на партийное представительство". Это уже очень похоже на старый добрый вульгарный марксизм, который всегда лучше самого человека знал, что тот "на самом деле" делает.

Возможно, политическая сила произошедшего как раз и состояла в обратном: политика вдруг обнаружила огромное количество людей там, где эти люди не собирались заниматься политикой.

Теперь о цифрах. Здесь я тоже несколько разошелся бы с эффектным "оно боится".

Официальная цифра МВД - около 100 тысяч. По моему собственному ощущению участника, она сильно занижена. Когда голова шествия была уже в районе Новодевичьего монастыря, хвост все еще непрерывно проходил мимо Храма Христа Спасителя. Я по-прежнему предположил бы скорее 300-400 тысяч. Но я вполне могу ошибаться.

Интереснее другое.

Почему вообще вокруг этой цифры мгновенно возник такой спор? Споря о числе, мы одновременно спорим о том, ЧТО ПРОИЗОШЛО.

И здесь полезен Чарльз Тилли. Он описывал публичные демонстрации социальных движений через знаменитую формулу WUNC: worthiness, unity, numbers, commitment - респектабельность участников, единство, численность и приверженность общему делу. Я бы не стал механически называть московский крестный ход социальным движением - Тилли писал несколько о другом. Но его оптика здесь работает прекрасно.

Посмотрите, что увидел внешний наблюдатель. Огромное количество совершенно нормальных людей и семей - worthiness. Общие символы, молитва, хоругви, совместное движение - unity. Километры заполненной людьми улицы - numbers. Несколько часов ходьбы под дождем - commitment. Именно поэтому размер толпы приобретает такое значение. Численность является частью публичного сообщения

"Мы существуем". "Нас много". "Мы можем собраться". "Для нас это достаточно важно, чтобы провести здесь несколько часов".

Уменьшение или увеличение цифры всегда меняет символический вес события. Но для этого совершенно не обязательно предполагать некое испуганное "оно". Медиа берут официальную цифру МВД, государственные структуры по понятным причинам предпочитают осторожные оценки, сторонники события, напротив, естественным образом склонны оценивать толпу максимально высоко.

И вот здесь я бы сформулировал итог несколько иначе, чем "Процедуры & Ритуалы". Московский крестный ход пока не доказал, что в России существует электорат готовой правоконсервативной партии. Он показал, что в современной Москве существует огромное количество людей, для которых православная и русская культурная идентичность не является музейным экспонатом, строчкой в социологическом опросе или декоративной частью государственной риторики.

Она способна вывести их из дома, соединить в одном пространстве и дать им возможность увидеть друг друга.

На несколько часов появилось публичное "мы". А что именно из этого "мы" когда-нибудь получится - совершенно отдельный вопрос.