Современный человечек, существо с двухмерной сетчаткой и таким же мышлением, видит в пчеле что? «Трудолюбие». «Трудится, как пчёлка». Сразу представляется этот бухгалтерский мирок, гудение кулера в опенспейсе, KPI, квартальный отчёт. Символ для корпоративной секты, где прыгают в мешках и называют это «тимбилдингом». Это не символ. Это значок с лацкана пиджачка из полиэстера, в котором бегает по Москве какой-нибудь «директор по развитию». 

Чтобы понять, что они сделали с пчелой, надо не в историю спускаться, а вскрывать гроб. Где пахнет не медком, а воском погребальных свечей и кровью жертвенного быка. Вся эта история с пчелой, её переход из язычества в христианство – это ведь и есть история Великой Метафизической Стерилизации. Чтобы потом водить его на поводке и показывать детям в воскресной школе. Выбросьте из головы «трудолюбие». Античный человек – не протестантский пастор, он не восхищался «работой» как самоцелью. Это всё потом придумали немцы и англичане. Языческая пчела – это не про усердие. Это про три вещи, от которых у современного обывателя волосы встали бы дыбом: проход в небытие, абсолютную власть и безличный математический террор.

Начнём с простого: пчела – насекомое. То есть, принципиально «не-человек». Чужой. Инопланетянин из соседнего сада. Взгляд насекомого – это взгляд без психологии. Это взгляд роя, безличной воли, разлитой в хитине. Греки, будучи народом с ещё не атрофировавшимся метафизическим чутьём, это прекрасно понимали. Откуда берутся пчёлы? Из гниющего трупа быка (та самая бугония). Понимаете? Из смерти, из распада, из чёрной жижи рождается идеальный порядок. Вот она, ось: Смерть-Возрождение. Поэтому пчёлы – это лодочники Аида, курьеры Персефоны. Жриц Деметры не зря звали «пчёлами» (melissae). Не потому, что они «собирали нектар знаний». А потому, что они стояли на границе миров, служили богиням, ведающим и рождением, и смертью. Их мёд – это не десерт. Это контрабанда из иного мира, пища для богов и мёртвых. Алхимический продукт, где солнечный свет (цветы) перегоняется через тёмное, жужжащее нутро насекомого-психопомпа в нетленную субстанцию. В этом есть холодный восторг и священный ужас, а не сахарное умиление.

 Одна оплодотворенная матка – не «мамочка», а безличный принцип тотального воспроизводства. Трутни – расходный материал с одной функцией, биороботы. И стерильные рабочие особи, которые без раздумий умирают за коллектив. Это и есть модель абсолютной, дочеловеческой, не нуждающейся в оправдании монархии. Поэтому пчела – символ фараонов. Поэтому Наполеон, этот последний языческий император Европы, нутром почуял правду. Он отшвырнул лилии Бурбонов, эту салонную геральдику, и взял себе пчел Меровингов. Он интуитивно понял: пчела – это не «работа на благо нации». Это древняя, сакральная, безжалостная власть, идущая не от «общественного договора», а из раскалённых недр бытия. Власть, которая просто есть. Жужжит. Строит. Убивает.