КАК МЫ СДЕЛАЛИ ЖЕНСКОЕ ТЕЛО НЕИСПРАВНЫМ (2/3)

…и продали естественность дороже макияжа

Женский волос за сто лет успел побывать грязью, болезнью, политическим заявлением, признаком бедности, жестом освобождения и причиной, по которой незнакомый человек считает своим долгом сообщить женщине, что его сейчас стошнит. Сам волос во всей этой карьере почти не участвовал. Он тихо рос, пока вокруг менялись платья, журнальные картинки, общественная мораль и способы доить чужой стыд. Редкому человеческому органу удавалось вызвать столько идеологических споров, просто показавшись из-под рукава.

В начале прошлого века мода открыла подмышки, подняла подол, фотография приблизила кожу, а реклама пришла измерять освободившуюся площадь. В 1915 году появилась бритва, сделанная специально для женщин; объявления растолковали, что платье без рукавов требует гладкого тела, словно рукав прежде укрывал маленькое преступление. Кино закончило начатое и выдало зрителю новую женщину, отполированную от щиколотки до подбородка. Природа продолжала отращивать волос; культура уже вызывала полицию нравов.

Один биологический признак получил два перевода. На мужском теле волос обещал зрелость и силу; под женской рукой он сообщал о лени, дурном запахе, запущенности и подозрительном характере хозяйки. В опытах одну женщину показывали с волосами и после удаления; волосатой версии зрители приписывали меньше привлекательности, ума, общительности и душевного благополучия. Несколько тёмных линий на фотографии переписывали всю личность, словно нравственные качества хранились прямо в волосяной луковице.

Отвращение удобно тем, что приходит раньше мысли. Мозг хранит эту древнюю реакцию для испорченной еды, выделений, паразитов, признаков болезни; культура годами подсовывает туда женский волос, связывая его с грязью. Потом человека физически передёргивает, и он принимает выученную судорогу за голос природы. Прекрасная система: дрессировка давно закончилась, а собака всё ещё лает на нужную подмышку.

Я вырос в Советском Союзе и помню ванную, которая ещё не изображала филиал химического комбината. Мыло, шампунь, зубная паста, одеколон, иногда крем, которым мазали всё подозрительное, — вот, собственно, и лаборатория. Советские женщины красились, завивали волосы, охотились за косметикой и обменивались рецептами; добровольных монашек в байковых халатах из них потом придумали примерно те же люди, которые сегодня сочиняют «естественное омоложение». Уход существовал, депиляторы продавались, советы печатались, зато вокруг каждой подмышки ещё не дежурил круглосуточный патруль изображений.

Советская норма требовала чистоты и опрятности; большая часть тела жила под одеждой, горячая вода оставалась роскошью, косметика дефицитом, а еженедельная баня решала задачу, на которую теперь подписывают вечерний ритуал из семи ступеней. Волос не праздновал свободу, его просто реже предъявляли общественной комиссии. В зеркале ещё не было увеличения в десять раз, глянцевый журнал не лежал возле каждого локтя, телевидение не изучало женскую пятку крупным планом, рынок не умел превращать квадратный сантиметр кожи в отдельный хозяйственный спор. Естественность там выросла из невидимости и дефицита; уважением к телу советская культура особенно не интересовалась.

После распада страны гладкость приехала в Россию готовой религией, с глянцевыми апостолами, салонами, конкурсами красоты, импортными святынями и обещанием цивилизованной жизни. Вчера банку доставали через знакомых, завтра отсутствие нужной банки выдавало женщину, которая якобы застряла во вчера. Уход показывал деньги, знание новых правил, городскую принадлежность, сексуальную пригодность, профессиональный самоконтроль; небритая нога запахла бедностью и «совком». Старую советскую чистоплотность скрестили с новой коммерческой женственностью и получили нравственного цербера с бритвенным станком в зубах.

Отсюда российское «фу» часто направлено дальше самого волоса. Девушка с небритыми ногами словно заявляет, что ваш входной билет в нормальность был куплен зря; годы порезов, воска, раздражения и вросших волос внезапно выглядят добровольным налогом. Рядом идёт человек, который этот налог не платит и почему-то не проваливается сквозь землю. Иногда легче объявить его отвратительным, чем спросить себя: «А какого чёрта я столько лет это терпела?»

Запад тоже не превратился в заповедник волосатой свободы. Большинство женщин продолжает бриться, многие считают волосы под мышками непривлекательными; изменилась видимость отказа. Волосатое тело допустили в рекламу, искусство, городскую жизнь, публичную фотографию. Несколько девушек на берлинской улице российский турист охотно принимает за гибель Европы, хотя Европа в это время спокойно покупает очередную упаковку станков.

Казалось, индустрия красоты всё-таки получила противника, которого трудно намазать кремом. Женщины начали показывать акне, веснушки, возраст, складки кожи, волосы под мышками; марки заговорили о принятии себя, живых лицах, свободе выбора и подлинности. Даже прыщу разрешили попасть в кадр, если рядом предусмотрительно стояло средство от прыщей. Рынок принял бунт, причесал его, переупаковал, подсветил и выставил на продажу в разделе «Осознанный уход».

Дальше случился особенно красивый развод. Женщина по-прежнему должна была выглядеть привлекательной; теперь окружающим полагалось верить, что красота досталась ей даром. Яркая помада выдавала вмешательство, плотный тон признавался в затраченном труде, сложная укладка называла парикмахера, накладные ресницы сдавали мастера; новая естественность заметала следы. Косметическая работа ушла за кулисы, как любовник при внезапном возвращении мужа.

Исследователи сравнили настоящие фотографии без косметики с лицами, где макияж нанесли незаметно. Сконструированную естественность оценили выше; одна и та же женщина казалась привлекательнее, когда зрители верили, что она не красилась. Продажи нескольких категорий косметики во время движения за «лицо без макияжа» выросли. Бунт против банки потребовал банку похитрее, матовую, аптечного вида и с выражением научной невиновности.

Сколько средств требуется, чтобы вы выглядели человеком, которому средства не требуются?

Ответ уже стоит в ванной. Кислоты снимают верхний слой, сыворотка возвращает влагу, средство с витамином А ускоряет обновление, маска успокаивает последствия ускорения, защита от солнца охраняет результат, прозрачный тон делает вид, что вообще ни при чём. Раньше макияж красил лицо; теперь лицо месяцами готовят к роли человека без макияжа, и естественность становится самой дорогой спецоперацией косметической индустрии.

Мужчина тем временем продолжает мыться героическим средством для лица, тела, волос, посуды и внешней политики. Его кожа в среднем толще и чаще выделяет больше сала; женская заметнее меняется вместе с гормональным циклом, беременностью, послеродовым периодом, менопаузой. Различия существуют, однако сотни отдельных банок ими не объяснишь. Сухой мужской щеке требуется примерно то же, что сухой женской; отдельная философия для женской пятки рождается уже возле кассы.

Новая естественность оказалась прожорливее старой маскировки. Помаду можно смыть; собственное лицо теперь числится долгосрочным проектом, где пропущенный вечер переживается как упущенная инвестиция. Кожу очищали до скрипа, обезжиривали, шлифовали, ускоряли, учили терпеть; она краснела, шелушилась, горела и покрывалась высыпаниями. Индустрия с сочувствием посмотрела на последствия своей заботы и принесла новую банку для восстановления защитного слоя.

Так в обычной ванной появилась лабораторная клетка. Решёток не видно, дверца открыта, подопытный кролик сам смешивает вещества на лице и оплачивает участие собственной картой. Осталось понять, почему кожа, прожившая без нашего руководства миллионы лет, за одно столетие вдруг превратилась в капризную развалину.

(Продолжение следует.)