КАК МЫ ТОРГОВАЛИ РОДИНОЙ (3/3)

...и почему не заметили, как её купили без нас

В первых двух сериях мы с вами городили ряженых. То своих под чужих, то чужих под своих. Возня подловатая, но хоть какая-то декорация. А теперь забудьте про декорации, в третьей серии их не будет. Настоящую икону подделывать незачем. Её просто покупают. Целиком, с потрохами, вместе с вашей любовью, которая идёт бесплатным приложением к сделке.

Начну с себя, как заведено. С самого стыдного.

Была такая сигарета, «Ява». Не сигарета даже, а пароль поколения. «Ява явская» против «дукатовской», дым за гаражами, первая затяжка, вся мужская мифология в мягкой пачке. Икона. Так вот, эту икону британцы из BAT прибрали ещё в девяносто четвёртом, пока вы отвлеклись на ваучеры

А московскую фабрику, что дымила с позапрошлого века, при новых хозяевах прикрыли, снесли и возвели на костях жилой квартал премиум-класса с нежным именем ArtResidence. Почувствуйте поэзию: где век крутили русский табак, там теперь студии по миллиону за метр. А имя увезли доживать в Саратов.

И вот к этому одру позвали меня.

Рекламировать табак к тому времени уже запретили. От всего ремесла осталась голая плоскость пачки, наполовину съеденная чёрной казённой страшилкой о том, что вы от этого сдохнете. Да стикеры в местах продаж, которые открываются, только когда вы уже расплатились. Мне оставили подрисовывать этикетку смертнику.

Я наводил марафет на покойника, которому вдобавок запретили кричать, и знал, чей это покойник и в чей карман капает с каждой затяжки. И всё равно наводил. За гонорар. Вот оно, дно, ниже которого в моём деле уже ничего нет. Знатная я после этого мразь, чего уж.

«Ява» в своей могиле не одинока. «Балтику», пенное знамя девяностых, варили датчане, покуда государство не отобрало её обратно, снова через вашу голову, вас опять не спросили. «Столичная», гордость и валюта, за границей вовсе отреклась от родства, переобулась в «Stoli» и делает вид, что с этой мутной Россией незнакома.

Но не всё, к счастью, утонуло. Кое-что удалось отбить. Наши кондитеры отвоевали в судах у норвежцев целый обоз сладких икон детства: «Бабаевский», «Вдохновение», «Мишку косолапого» с врубелевскими медведями на обёртке, «Красную шапочку», «Коровку», ту самую, тягучую. И «Алёнку», щекастую девочку в платке, уберегли.

Оказывается, можно, если захотеть. Оказывается, за своё дерутся, а не только его сдают. Хоть кому-то хватило совести остаться собой и отбить своё имя обратно.

А самое славное поколение подмены подросло уже на наших глазах. Помните, как в девяностые мы клеили русским железкам заграничные имена? Теперь всё наоборот, и куда наглее. Берём китайца и вешаем на него русское имя. «Москвич».

Слово-то какое, слеза наворачивается, папин москвичонок, гараж, дача. А под значком, простите, JAC, китайский кроссовер, которому наш славный герб с зубцом кремлёвской стены прикрутили поверх родного китайского овала. Причём герб этот, я не шучу, тоже штампуют в Китае. Дожили: даже гордое имя «Москвич» нам делают в Поднебесной и присылают уже прикрученным.

И знаете, что самое унизительное? Вас даже не обманывают. Народ всё видит, сам придумал слово «шильдикокитаец» и посмеивается. Вы берёте этот «Москвич», твёрдо зная, что он JAC. Как брали «Добрый», зная, что он Coca-Cola. Мы вас и разводить-то перестали, за ненадобностью. Вы согласны и так.

А пока вы привыкали к шильдикокитайцам, крупная рыба перешла к главному блюду. Деньги-то теперь из страны не выпустить, за границей на них ничего не купить, вот капитал и заметался внутри загона, скупая всё, до чего дотянется.

Наряжать надоело, пора глотать. «Магнит», ваш дворовый дискаунтер, взял и купил «Азбуку Вкуса», икону столичного лоска, чтоб держать вас за глотку и в бедности, и в понтах. «Яндекс», который знает о вас больше родной матери, открывает теперь кафе, чтоб вы и жевали внутри его периметра, не отходя от кассы.

«Сбер» из сберкассы разросся в спрута, у которого и такси, и кино, и врач, и скоро похороны. Вас переселяют жить внутрь двух-трёх экосистем, в тёплые вольеры, где всё своё, всё под одним хозяином.

И вишенка, от которой я хохотал в голос, чтоб не завыть. Знаете, кто нынче шьёт вам джинсы?

Концерн «Калашников». Тот самый. Автомат, гроза планеты, единственное наше слово, которое в мире знают без перевода. Прибрал бывшие фабрики Gloria Jeans и строчит теперь штаны да спецовки. Дожили: главный русский бренд встал к швейной машинке. Круг замкнулся с лязгом затвора. Начали с того, что прятали всё русское под латиницей, а пришли к тому, что автомат Калашникова подшивает вам ширинку, и это, похоже, единственное производство, которым ещё можно гордиться без оговорок.

Теперь сядьте и сосчитайте. Сигарету вашу купили и снесли. Пиво отобрали и передали, не спросив. Машину везут из Китая под родным именем. Еду, кофе, воду, мыло доят иностранцы под избушками и ромашками. А то немногое, что ещё наше, скупает пара гигантов, чтоб вы дышали только внутри их вольера.

И где-то там, на складе чужих сокровищ, лежит она. Ваша Родина. Расфасованная по брендам, оценённая, поставленная на баланс. Вы её не продавали, упаси бог. Вы её любили. Просто пока вы любили, её тихо, по описи, вынесли и продали за вас. Мы вынесли. Я в том числе.

На этом бы и погасить софиты. Съёмка окончена, декорации разбирают.

Осталось сказать одно.

И да, для этого придётся вернуться к Нолану...

Я ведь так и не объяснил, чем меня доконал этот злополучный трейлер. Не пластиковым доспехом, нет, к пластику я привычный, сам из него всю жизнь ваял.

Доконало то, что за пластиком. Чёрная Елена, трансгендер в роли античного рубаки, вся эта святая голливудская обязаловка, где в каждый кадр теперь пихают правильную галочку, будто план по надоям сдают. Древнего грека рядят в сегодняшнюю методичку так же, как я когда-то рядил американскую колу в косоворотку. Одно ремесло. Торгуют не тем, чем прикидываются, только приправа разная: у них радуга, у меня была берёзка.

И вот что меня, старого хрыча, добивает окончательно. Ведь зайдёт. На ура зайдёт. Потому что смотреть будет поколение, которое мы с вами вырастили.

Я-то ещё застал живьём и Советский Союз, и настоящую «Яву», и страну до большой распродажи. У меня в башке лежит эталон, по нему я и чую фальшь за версту, что в пластиковом шлеме, что в шоколадке, назвавшейся Россией. А дети нулевых не застали ничего

Они родились уже внутри павильона, при погашенных софитах. Для них «Россия» всегда была плиткой Nestlé, а Родина — набором логотипов на полке. Им не с чем сравнивать. Им пластик и есть бронза, шильдикокитаец и есть Москвич, а повесточная галочка вместо Гомера — просто воздух, которым дышали с рождения.

И эти же дети сегодня повалили в мою профессию. Приходят ко мне на лекции, глаза горят, хотят строить бренды. Только строят они их уже не затем, чтоб бренд жил, дышал, кормил внуков. Строят на продажу, с первого дня. Слепить обёртку, накачать модным смыслом ровно настолько, чтоб спрут вроде Сбера проглотил подороже, и бежать лепить следующую.

Бренд для них не дело жизни, а поросёнок, которого откармливают к Рождеству. Их поздно учить, что продаёт только правда. Они родились в мире, где всё создаётся, чтоб быть проданным, и Родина в том числе. Я-то хоть иногда морщился от стыда. Они уже и морщиться не умеют, для них это здоровый честный рынок.

Так на кого мне пенять? На Нолана? Нолан не развращает публику, он обслуживает уже развращённую. Мной, в том числе. Тридцать лет мы отучали страну отличать настоящее от крашеного, и выросли идеальные зрители, которым любая подделка мила. Он всего лишь снял кино для поколения, которое мы ему подготовили.

А я сижу, ворчу на его радугу, тычу пальцем в экран, весь из себя хранитель подлинника. И знаете, что горше всего? Через двадцать лет уйдут последние, кто помнит, как выглядела бронза. Спорить станет не с кем. Останутся те, для кого крашеный пластик и есть единственная правда. Подделка победит тихо, без боя, просто потому что не останется ни одного свидетеля оригинала.

Так, может, я не Родину оплакиваю. Может, я оплакиваю себя, последнего динозавра, который ещё помнит, чем она была до того, как я помог выставить её на витрину.

А вы? Вы ещё помните?

Или уже проверяете по этикетке?