КАК МЫ ТОРГОВАЛИ РОДИНОЙ (2/3)

...и почему потом продавали её же обратно

Прошло несколько лет, и страну отпустило.

Полки набухли, кошельки потолстели, джинсы перестали быть валютой и сделались просто штанами. И тут случилась занятная вещь: народ устал стыдиться. Наелся заграничного, распробовал, что импортная колбаса тоже бывает с бумагой внутри, и потянуло его обратно. К своему, тёплому, полузабытому.

Проснулась в нём тоска по родному, огромная и сентиментальная, а всякая большая народная тоска для нашего брата означает одно. Новый бюджет.

Перемену ветра мы почуяли раньше, чем сам народ. Рынок нюхает ваше настроение, как акула нюхает кровь за милю. Вчера мы клеили на каждую банку туманный Альбион, а наутро пришёл свежий бриф, и мы, не моргнув, полезли разбирать британские декорации. Тот же павильон, тот же фанерный задник. Просто поверх Биг-Бена намалевали берёзку.

И вот тут начинается подлость похитрее той, что в первой серии. Раньше мы прятали ваше лицо под красивой чужой маской, и вы сами были рады спрятаться. Теперь мы взялись напяливать чужое лицо на ваш родной дом. Разница смертельная.

Стыд лечится деньгами, разбогател и перестал стыдиться. А любовь не лечится ничем, и по ней-то мы и ударили. Целить в стыд умеет любой ремесленник. Целить в любовь куда прибыльнее.

Начал я, как водится, с малого. С сока «Добрый». Того самого, доброго до приторности, с солнышком на боку и именем, которое хочется потрепать по щеке. Солнышко, к слову, американское, «Добрый» ходит под Coca-Cola, и я это отлично знал, когда рисовал ему русское утро. Заметьте, «Добрый» у нас первопроходец, дед-основатель.

Это он завёл моду на ласковые кириллические имена, а следом поперли «Любимый», «Фруктовый сад», «Я», целый детский сад умильных русских словечек, и под каждым сидел иностранный концерн. Я эту колыбель раскачивал одним из первых.

Но по-настоящему я пал за соседним столом. Причём смотрел на своё падение в упор, чужими руками.

Работала у нас через проход другая пара, над брендом с самым коротким и самым тяжёлым именем на свете. Над «Россией». Шоколадка, «Россия, щедрая душа», вы её тыщу раз держали. Так вот, для ясности: «Россия» эта швейцарская. Nestlé, детское питание и растворимый кофе, владеет словом «Россия» на обёртке и всей вашей нежностью впридачу.

Механика доения была простая, я вам её выдам без прикрас. Берётся дед. Берётся внук. Театральные актёры, настоящие, чтоб слеза текла без химии. Три секунды молчания, ладонь на детской макушке, скрипка. Всё. Касса. Никакого текста, текст только мешает, когда доишь напрямую из слёзной железы.

Страна рыдала и несла деньги в Швейцарию, растроганная до соплей, и я не знаю зрелища честнее и гаже одновременно.

Меня тогда мутило. Я сидел рядом, лепил весёлого кролика для несквика того же хозяина, слушал, как за проходом взвешивают, каким сделать дедов взгляд, чтоб добить наверняка, и меня подташнивало. И знаете, что я сделал с этой тошнотой? Проглотил.

Смолчал и пошёл рисовать кролика дальше. Впервые сознаюсь вслух, и противно до сих пор.

А в пятнадцатом году, в том прежнем мире, что нынче кажется отставшим на век, они выкинули такое, от чего у меня и теперь чешутся руки. Взяли логотип. Была там скромная луковка, купол. Луковку эту дорисовали до собора Василия Блаженного, того, что на всех открытках с подписью «Москва». Швейцарская плитка натянула себе на лоб главный русский храм.

А ведь когда-то за одно только слово жгло пальцы. Рассказывают, Сталину после Победы привезли новую машину, хотели назвать «Родиной», и он спросил лишь: и почём Родину продавать будете? Переименовали в «Победу», от греха.

Правда это или байка, теперь не докопаться, только народ запомнил намертво, потому что понимал без объяснений: Родину не продают, самим словом не торгуют. А полвека спустя мы спилили кресты с её главного храма, отштамповали его на сладкой плитке и пустили в оборот, и ни одна душа не спросила «почём». Наоборот, рыдали над дедом с внуком и просили добавки.

И «Россия» гуляла тут не одна. «Домик в деревне» с его щемящей избушкой доят в PepsiCo. «Простоквашино», где Матроскин, где дядя Фёдор, где ваше детство разлито по пакетам, принадлежит французам, а ролики ему когда-то снимали в Киеве, чтоб два раза не вставать. «Родники России», родная влага из русских недр, качается той же PepsiCo.

Весь ваш красный угол оказался съёмной квартирой с иностранным хозяином.

А спустился я, каюсь, и в пивной ряд, надолго. «Балтику» делал, «Клинское», «Толстяка», «Сибирскую корону». Мужицкое, посконное пиво, где Сибирь, где корона, где пенная русская удаль в каждом кадре, где мужики после баньки, рыбалка, гараж, вот это всё родное до слёз. «Балтику» варили датчане, остальных троих бельгийцы.

Я сочинял этим маркам сибирский нрав и волжскую широту, зная, что нрав прописан в Копенгагене, а широта в Брюсселе. Даже нарзан «Ессентуки», сам кавказский источник, часть своей жизни бил из-под американской пробки. Куда ни ткни на полке в родное и тёплое, палец непременно упрётся в чужой кошелёк.

А из ванной глядит та же история, только намыленная. «Чистая линия», травки да ромашки, «самый большой бренд самой большой страны», русая девица с косой. Сёстры её по полке: «Чёрный жемчуг», «Лесной бальзам», «Сто рецептов красоты». И «Бархатные ручки», которые, каюсь, вёл я сам, сочинял этим ручкам их бархатную русскую нежность.

Вся эта посконная травяная забота принадлежит нидерландско-британской Unilever, той, что делает вам «Дав» и «Доместос». Скупила она наш екатеринбургский концерн «Калина» за восемьсот пятьдесят миллионов и доит русскую бабу её же тягой к родным ромашкам.

И тут особенно смачно вот что. Концерн-то зовётся «Калина». Русское дерево, песенное, калинка-малинка, гроздь на морозе. Фабрику эту в сорок втором вывезли из-под бомб в Свердловск, она порохом пахла. А нынче слово «Калина», сама наша ягода, — строчка в годовом отчёте англо-голландцев на хорошем деловом английском. Они купили не завод. Они купили калину как чувство и продают вам его поштучно.

А главные-то виновники стоят рядом и даже не гримируются. Кола и пепси. Красная банка, синяя банка, два честных американца в открытую. Народ давно окрестил колу кровью Микки-мауса, и точнее не придумать.

Так вот, эти двое, устав рубиться в лоб за ваш глоток, второй тихий фронт. Стали скупать наше и плодить ряженых. Красные завели «Добрый», синие настрогали «Любимый» и «Домик в деревне». На витрине честная звёздно-полосатая газировка, а на соседней полке её же тайный выводок в косоворотках окает вам про русскую душу. Правая рука отдаёт честь флагу, левая повязывает кокошник.

И вот теперь главное, ради чего вся эта серия. Вопрос будет неприятный.

В первой серии вас дурили втёмную, вы не знали, что Ролбен из Химок. Здесь вы знали всё. Читали мелкий шрифт, знали хозяев поименно, и всё равно тянулись за дедом с внуком. Вас никто не обманывал. Вы согласились обмануться сами.

Так кого вы любили, беря эту плитку? Родину? Или собственную по ней тоску, так удобно расфасованную нами по обёрткам, что вы и сами перестали различать, где живое, а где начинка?

И придержите ответ, он вам ещё понадобится. Дальше будет солонее.

В следующей серии речь пойдёт о вещах, которые и подделывать не пришлось. О символах настоящих, кровных, впитанных с молоком, об иконах, которые и есть родные, до последней буквы. Их не гримировали. Их просто купили. Вместе со всей вашей любовью, оптом, не спросив. И одну такую икону в последние годы вёл за руку я сам.

(Продолжение следует...).