КАК МЫ ДЕРЖИМ СТО ДРУЗЕЙ ВМЕСТО СТА РУБЛЕЙ (3/3)

...и почему осада зовёт сто друзей, а не тысячу подписчиков

Наши институты, при всей их корявости, веками работали фабриками связей. Само так выходило, по устройству жизни, без всякого замысла сверху. Двор, школа, армия, завод, очередь, тот же перекур у подъезда — места, где человека годами держали бок о бок с чужими людьми, и он обрастал своими сам собой, ни малейшего усилия к тому не прилагая. Связи чеканились попутно, как монеты на исправном станке, пока ты занят чем-то совершенно другим.

А потом станок разобрали на запчасти. И разобрали, что характерно, из самых добрых побуждений, под сладенькую музыку про удобство и прогресс.

Удалёнка увела людей из общего коридора, где за десять лет притираешься к костяку своих до последней шестерёнки. Сервисы отменили саму нужду в человеке: за дрелью теперь идут в маркетплейс, мастера выбирают по звёздочкам, в профессию ломятся веерной рассылкой резюме в пустоту.

Каждую точку, где раньше сама собой завязывалась живая нить, заботливо заменили гладким приложением, которому никакая нить и даром не нужна.

И выросло поколение с дырой на месте главного навыка. Причём дыра эта двойная, оттого и особенно злая.

Своих людей про запас у них нет. И станка, чтобы этот запас начеканить, тоже нет. Сеть не нажита, и наживать негде.

А университеты тем временем старательно готовят их к совсем другой стране. К красивой, придуманной, отсутствующей в природе. Учат западной обедне: собери портфолио, отполируй личный бренд, питчи себя с экрана бодро и с улыбкой, рассылай холодные письма веером, и мир непременно падёт к твоим ногам, сражённый наповал списком твоих достоинств.

Молодой выходит с этим дипломом в реальную жизнь, где серьёзное решается за накрытым столом по рекомендации, и стоит перед закрытой дверью с безупречным резюме наперевес, как дурак с вымытой шеей, недоумевая, отчего не отпирают.

Мало того, он на эту дверь ещё и обижается.

Ему мерещится, что мир устроен нечестно. Что связи — грязное жульничество, кумовство, блат, возня замшелых песочниц, в которую порядочному человеку лезть западло. И он гордо отказывается играть в эти грязные игры, вздёргивает свой личный бренд повыше, как флаг над баррикадой, и ждёт, что оценят строго по заслугам.

Вот только это никакая не игра, из которой можно выйти, красиво хлопнув дверью. Это данность. Устройство самой почвы под ногами. Личный бренд, воткнутый в одиночку посреди поля, это флажок в песок ровно за минуту до прилива. А гордый отказ встраиваться в круг оборачивается тихой самоволкой из единственной системы, которая тут кого-то ещё спасает.

И самое коварное даже не в этом.

Самое коварное в том, что молодые не ощущают себя обделёнными ни на грош. Напротив, они свято уверены, что связей у них как ни у одного поколения за всю историю. Тысячи друзей, сотни тысяч подписчиков, чаты, лайки, сердечки. Целая галактика контактов, помещающаяся в одной ладони.

Только валюта эта из того же лихого теста, что и рубль девяносто первого года. Фантик, полновесный ровно до утра реформы.

Деньги обнуляет росчерк чиновника. Живую дружбу цифра давно подменила сияющим двойником, а двойник этот гаснет от одного щелчка. Прикроют сеть, уронят площадку, сменится мода, выйдет новый закон, и вся галактика из тысяч друзей схлопывается в чёрную точку, как схлопывались вклады по слову бодрого человека из телевизора.

Тысяча друзей, которых не выдернешь среди ночи тащить твою машину из кювета. Которых не поднимешь в осаду, ведь ты не знаешь ни где они квартируют, ни как их звать по паспорту, ни водятся ли они на свете вообще.

Их надули дважды. Сперва любезные сервисы отняли места, где чеканится живая связь. А следом подсунули взамен блестящую подделку и убедили, что запас цел, что крепость набита союзниками под завязку. Так владелец чемодана купюр образца девяносто первого чувствует себя богачом. Ровно до утра.

А утро, похоже, близко. И самое время вспомнить моего соседа с первого этажа.

В начале этой простыни я подавал его как милую свою причуду. Глядите, мол, чудак отдал квартиру мужику без сметы и торга, на одном подъездном знакомстве, вот вам смешная картинка про национальный характер. Так вот, насмешку беру обратно.

Никакая это была не причуда. Это была единственная трезвая сделка во всей моей биографии. Пока рубль в который раз примеряется обернуться бумагой, а весь сверкающий рынок с рейтингами держится до первого сбоя, мой уговор с соседом не обеспечен ничем, кроме сотни перекуров у подъезда. И ровно поэтому он крепче любых бумаг на свете. Его не отменишь указом и не уронишь вместе с рухнувшим сервером, пока стоит наш подъезд и мы оба в нём коптим небо, уговор в силе.

Я, выходит, чутьём вложился в единственный актив, которому нипочём то, что надвигается. И даже спасибо себе не сказал, до того буднично оно вышло.

А надвигается, судя по всему, нешуточное.

С четырнадцатого года, а всерьёз с двадцать второго, ворота крепости снова со скрипом поехали затворяться. Мы вкатываемся обратно в режим осады, из которого вроде бы навсегда улизнули в тёплые торговые центры. Санкции, дефициты, глухая стена по периметру. И целое поколение, повзрослевшее в сытую цифровую передышку, встречает этот разворот с распахнутым ртом и пустыми руками, впервые в жизни.

Причём это ещё только разминка перед основным действием.

Заокеанский исполин, три поколения простоявший вышибалой при входе, надорвал пупок и сползает по стеночке. А едва вышибала отлип от двери, вся копившаяся по тёмным углам публика, которую он худо-бедно держал за шкирку, немедля принимается выяснять отношения тем самым древним манером. Кровью. У всех ко всем свои застарелые счёты, и предъявлять их отныне будут без строгого посредника.

Мир поехал в перекройку. Долгую, кровавую перекройку всего порядка разом, где старые границы, счёты и правила перепишут набело. Кого-то в этой переписке вычеркнут вовсе.

И вот тут на сцену, без ложной скромности, выходим мы. Те, кто эту пьесу уже видел.

То, что родители наши полной ложкой расхлебали в девяностые, вышколенному сытому миру ещё только предстоит распробовать на язык. Третий звонок давно отзвенел, а партер всё топчется в буфете, доедает канапе с шампанским и уточняет, где парковка попросторнее. Спектакль не начался. А зал в блаженной уверенности, что всё уже посмотрел. По либретто в программке.

Мы-то в этом зале сидим давно и с режиссёром, можно сказать, на короткой ноге. Заставшие развал одной огромной страны, а деды наши, если копнуть поглубже, застали и другой, в семнадцатом, так что зараза эта у нас в роду. Прививка гуляет в крови целыми поколениями.

И прививка эта не просто зарубка на память о боли. Из неё, за века развалов, обнулений и пересборок, свернулся тот самый код, о котором вся эта простыня. Круговая порука, запас, свои люди, вечная сноровка сгореть дотла и подняться из головёшек как ни в чём не бывало.

Антитела к катастрофе у нас не в голове хранятся, а вплавлены в самый код, намертво. Над этим кодом посмеивался Фукуяма. Об этот код обломал зубы Столыпин. Этот код гонит меня к соседу мимо всего интернета. Он же, когда рванёт по-настоящему, выволочет нас за шиворот и на этот раз.

У сытого мира, толком ни разу не голодавшего, прививки нет никакой. Он входит в осаду голеньким и вперёд ногами.

Дикая, малоприятная, а всё же правда. С этим нашим корявым и немодным кодом мы влипли, похоже, удачнее всех на планете.

Так что доедайте канапе. Я не тороплю.

Просто, пока в буфете разносят шампанское и наигрывает музыка, оглянитесь разок вокруг себя. И прикиньте на глаз, честно, без скидок на самолюбие: из всей нарядной толпы, что сейчас трётся с бокалами возле вас, скольких вы окликнете с собой, когда в буфете вырубят свет и придётся идти в тёмный зал?

И сколько из них обернётся на ваш голос.

А ведь Даль в этом своём слове был точен до жути. Держи. Держат ведь то, что так и норовит выскользнуть из пальцев. Однажды нажить друга — это ещё полдела, дальше его надо держать возле себя годами, наперекор всякому сладкому соблазну разбежаться по тёплым экранам. Держать, пока держится.

И покуда ты держишь своих, а они держат тебя, никакая осада вам не в осаду.