В 90-е экономика России бурно развивалась — число богатых рэкетиров выросло

Примерно так могла бы, при творческом подходе, звучать новость, которую приводит РИА Катюша. О том, что банковские киты сообщили президенту: отечественная экономика продолжает генерировать прибыль. По итогам августа чистая прибыль российского банковского сектора зафиксирована на уровне 440 млрд рублей, а Сбербанк в этом году покажет рекордную чистую прибыль при благоприятной конъюнктуре.

Банковская прибыль сама по себе не доказывает, что «экономика здорова». Она означает лишь, что банк сумел извлечь доход из оборота денег и прав требований к заёмщикам.

Как именно — принципиально важно. Если кредит идёт в оборудование, новые мощности, оборотный капитал и экспорт, а созданная добавленная стоимость покрывает проценты, растут выпуск, производительность и зарплаты — тогда банковская прибыль сопровождает развитие.

Но она вполне может расти и при прямо противоположной картине: предприятия не инвестируют, а перекредитовываются. Население платит дорогие проценты. Деньги лежат в госбумагах и на депозитах, а банки получают комиссионную ренту с обязательных платежей. Это не развитие, а перераспределение уже созданного дохода в пользу финансового посредника.

Например, у феодального барона может расти излишек, потому что он эффективнее организовал хозяйство, а может — потому что поднял оброк и оставил крестьянину минимум для воспроизводства. В обоих случаях его бухгалтерская прибыль положительна.

Высокая ставка перераспределяет доход не просто от «завода к банку», а от всех, кому нужны длинные деньги, к тем, у кого уже есть ликвидность и доступ к дешёвому фондированию. Крупный банк собирает деньги населения на текущих счетах и депозитах, размещает их в кредитах и надёжных государственных инструментах — и зарабатывает на масштабе, инфраструктуре и разнице ставок. Малый и средний производитель в этой схеме не обязательно убыточен, но его прибыль перестаёт быть ресурсом развития: она уходит на обслуживание долга, а новый инвестиционный проект становится слишком рискованным.

Тот случай, когда «всю систему надо менять». Потому что сейчас предприятия заставляют, одновременно выживать при дорогом кредите, вкладываться в безопасность и отвечать имуществом за результат по непрозрачным критериям.

Если государство требует расходов на ПВО или иную защиту критической инфраструктуры, оно должно либо компенсировать их, либо давать длинный дешёвый кредит, либо брать эти функции на себя. Иначе получается интересная картина: прибыль финансового сектора остаётся частной, а издержки безопасности перекладываются на предприятие.

У нас прибыль банков защищена как результат «эффективности», а прибыль производственного предприятия всё чаще рассматривается как резерв денег, который можно изъять ставкой, тарифом, налогом или новым обязательством.

Пора бы осознать, что банковский сектор — не обычный бизнес, а общественная инфраструктура. Если он получает рекордную прибыль в значительной степени благодаря политике государства, государственной ликвидности и концентрации рынка, общество вправе требовать встречного вклада. По крайней мере, специальных инвестиционных линий для промышленности, ограничений на сверхмаржу по льготным и системно значимым кредитам, повышенного налога на непредвиденную прибыль и направления части этой прибыли в фонд развития.