Вчера ходила на родительское собрание к младшей. Сначала не хотела идти. Я живу в Тель-Авиве, мои дети учатся в обычных городских школах, на иврите. А с ивритом у меня сложно: моя работа — это часы разговоров в зуме по-русски, и всё, что я сейчас могу вложить в язык, — это ровно двадцать минут разговорного иврита в неделю с моей великолепной преподавательницей Ксенией. Эти двадцать минут я соблюдаю свято.

Короче, идти я не хотела, потому что у меня в памяти жило самое первое родительское собрание, в месяц, когда мы только приехали (разумеется, я не поняла ни слова). Но дочь очень попросила: в классе выставлены работы к Рош-а-Шана, еврейскому Новому году, и она хотела, чтобы я посмотрела её работу. Я посмотрела: посередине был нарисован котик, а вокруг него закручивались разноцветные вихри. Я даже прочитала и поняла рукописный текст, потом села на стул и стала ждать знакомого состояния, когда просто слушаешь, как журчит вода.

И вот спустя четыре года, в той же ситуации, я вдруг обнаружила, что понимаю процентов семдесят.

Всё это время я была совершенно уверена, что мне на собрание идти незачем, потому что я всё равно ничего не пойму. И всё это время мой мозг работал, растил нейронные связи, запоминал слова, фразы и обороты, чтобы вчера «журчание» превратилось в язык, который я как-то понимаю. 

Подумала, что мы всегда так хорошо знаем, чего не умеем, не можем или что нам нельзя. И почти никогда не возвращаемся проверить, правда ли это всё ещё так.