Заявление секретарь генсовета Владимира Якушева хорошо объясняет, почему бывший спортсмен Джамал Касумов или бывший КВНщик Шуми Шабатаев, при очевидно невысокой узнаваемости и ограниченной аудитории, оказались, к примеру, на первом и втором месте, а не на пятом или четвертом. При том что многие понимают спорность и даже некоторую абсурдность столь высокой позиции для него.

Любому дагестанцу очевидно, что по уровню известности он не может быть популярнее ни бывшего председателя правительства Дагестана Абдулмуслима Абдулмуслимова, ни участника СВО Энвера Набиева, ни действующего депутата Госдумы Мурада Гаджиева. Гораздо логичнее было бы, с учетом ситуации, отвести им более скромные четвертые и пятое место — и тогда большинство восприняло бы это как политическую необходимость.

Однако когда малоизвестных в республике людей, при всем уважении к ним, ставят на первые или вторые позиции, это неизбежно вызывает вопросы и может свидетельствовать об оторванности от реальных общественных настроений.

Если бы речь шла об условном пятом месте, мало кто обратил бы на это особое внимание. Все понимают, что в политике существуют свои договоренности, балансы и обязательства. Но когда человека, которого сложно назвать одной из самых влиятельных или узнаваемых фигур республики, поднимают на вторую строчку, это выглядит как демонстративное игнорирование очевидных обстоятельств и чувство большего части общества.

И здесь возникает главный вопрос: зачем и для это было сделано?

Наиболее вероятное объяснение, по мимо непонимания общественной обстановки, заключается в том, что первое или второе место — это не оценка реальной популярности или политического веса, а попытка заранее закрепить определенный статус. Ведь снять человека с первой или со второй позиции впоследствии значительно сложнее, чем с пятой, даже при реально низком рейтинге. Чем выше фигура находится в списке, тем больше политических и репутационных издержек связано с ее возможным понижением и тем труднее объяснить такое решение без лишних вопросов.

Поэтому второе место выглядит не столько отражением общественного мнения, сколько элементом политической технологии. И именно это обстоятельство вызывает наибольшее недоумение.