Я любил тебя в тот вечер, на маскараде, когда впервые в жизни прикоснулся к тебе — и это было лучшее, что случилось со мной за всю мою жизнь. 

Гермиона тяжело и прерывисто вздохнула; ее глаза, блеснувшие от непрошеных слез, не отрывались от его лица.

— Драко… — выдохнула она, сама не зная, что именно ее губы пытаются сформулировать — слова утешения, просьбу остановиться или что-то еще.

Драко вздрогнул. То, как она произнесла его имя, отозвалось внутри странной, почти физической дрожью. Он тут же вскинул взгляд и крепче сжал её ладонь.

— Прошу, дай мне договорить, Гермиона, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Я больше не могу держать это в себе. Пожалуйста, позволь мне выговориться. 
Гермиона едва заметно кивнула, не в силах оторвать взгляд от его горящих серебром глаз. 

— Я любил тебя, когда ты стала героиней войны, — продолжал он, и голос его становился всё тише, но всё твёрже одновременно. — А я — оправданным, но навсегда заклеймённым Пожирателем смерти, позором целого поколения. Я любил тебя на собственном суде, когда ты встала и перед всеми сказала, что я не виновен. Я любил тебя, когда уехал из Британии, потому что не мог дышать одним воздухом с тобой и при этом не иметь права подойти. Я любил тебя в Париже, в Милане, в Берлине — все эти пять лет, в каждом дорогом отеле, на каждом скучном деловом ужине и светском мероприятии, в каждой попытке забыться с очередной женщиной, имени которой я не помнил уже на следующее утро.

Он коротко, горько усмехнулся.

— Я любил тебя все эти годы, пока ты строила свою жизнь, карьеру, отношения —  он сделал прерывистый вздох и тихо продолжил. — Я читал каждое твоё интервью, каждую написанную тобой статью. Я не пропускал ни одного твоего эфира. Я ничего толком не знал о твоей личной жизни, но ненавидел каждого, кто теоретически мог подойти к тебе и просто позвать на свидание. Я презирал свою собственную ревность и это грызущее бессилие, но в то же время… я чувствовал, что по-настоящему жив, только когда в тишине моей пустой квартиры или гостиничного номера звучал твой голос по радио.

Драко наконец позволил себе посмотреть на её слёзы. И в его собственных глазах что-то опасно блеснуло.

— А теперь — я люблю эту невероятную, сложную, блестящую женщину, которая сидит сейчас передо мной.  Чёрт возьми, Гермиона, я люблю тебя всю — от кончиков волос до кончиков твоих пальцев, со всем тем, во что ты выросла, со всеми твоими шрамами, со всем тем жизненным опытом и сложностями, через которые ты прошла. И, Гермиона, я знаю одну вещь так же твёрдо, как знаю собственное имя.

Он сделал глубокий вдох.

— Я буду любить тебя всегда. Это, кажется, единственное, в чём я в своей жизни был последователен. Эта любовь — старше меня самого и она будет жить дольше меня самого. У меня внутри уже давно нет ничего своего, Гермиона. Всё — твоё. Просто ты об этом не знала.

Он на секунду опустил взгляд. Потом снова поднял.

— Мне потребовалось десять лет, чтобы наконец произнести это вслух. И я далеко не дурак, Гермиона — прекрасно понимаю, как нелепо и странно всё это звучит, если оглянуться на наше прошлое. Я не жду от тебя ответа. И уж тем более не надеюсь… я даже не смею надеяться на взаимность. Я прошу только одного: если ты позволишь — если ты дашь мне хотя бы маленький шанс, — я проведу всю оставшуюся жизнь, доказывая тебе, что был достоин этого шанса. День за днём. Молча, если потребуется. Громко, если позволишь. Так долго, как ты захочешь меня терпеть рядом.

Он замолчал.

И в этой тишине, под звёздами, на краю скалы, было слышно только, как внизу шумит море — ровно, размеренно, как сердце человека, который наконец-то сказал то, что долгие годы копилось внутри.

— Вот и всё, Грейнджер. Думаю, что этим признанием я ответил тебе на все вопросы сразу.

В воздухе повисла тишина. Где-то над их головами тихо потрескивала свеча. Гермиона сидела совершенно неподвижно — с бокалом в руке, который она забыла поставить на стол, с приоткрытыми губами, с сердцем, которое колотилось где-то в районе горла.

Она смотрела на него и не могла поверить.

Не в то, что он это чувствовал. А в то, что он это сказал.