Я стоял там и чувствовал не только привычный стыд, но и странный, пьянящий восторг — это было настолько же унизительно, насколько и возбуждающе. И с того дня я пропал окончательно.

Она не выдержала и рассмеялась — нервно, тихо, прижимая ладонь к лицу.

— Боже мой, Малфой.

— И через несколько месяцев я заказал тебе книгу.

Гермиона перестала смеяться.

— Почему именно её? Ты знал, что я хотела её или это просто оказалось совпадением?  — спросила она тихо.

— Библиотека. Я случайно услышал твой разговор с Уизли и Поттером, — он сложил руки на столе, сцепив руки в замок. — Ты жаловалась им, что эту книгу нигде не купить, что её нужно заказывать напрямую у автора и это чертовски дорого. А Уизли…Он отмахнулся от тебя, сказав что-то вроде: «Мерлин, Миона, опять ты со своими книгами, пойдём лучше в Хогсмид напьёмся сливочного пива». Я смотрел, как у тебя опускаются плечи. И подумал, что если этот идиот не хочет достать её для тебя, значит, это сделаю я.

— Малфой… она ведь стоила целое состояние.

— Мои сбережения на весь семестр, — кивнул он. — Я заказал её через отца Тео. Сказал ему, что это раритет для моей личной коллекции. Когда отец узнал, что я спустил все деньги, он был в ярости. Книгу я ему предъявить не мог, так что мне пришлось соврать, что я просадил всё на подпольные вечеринки и огневиски в спальнях Слизерина. Выдумывал любую хрень, лишь бы он не докопался до правды. И мне просто повезло, что он никогда не обсуждал это с мистером Ноттом.

Гермиона почувствовала, как в горле что-то сжалось.

— Я не врала, когда сказала, что это лучший подарок в моей жизни. Твои пометки на полях, я перечитывала их раз за разом. Почему ты решил оставить мне все эти комментарии?  

— Я не хотел дарить тебе просто книгу. Нет, это было бы слишком банально, — он едва заметно улыбнулся своим мыслям. — Я хотел, чтобы эта книга заставила тебя думать о том, кто именно её подарил и почему. Чтобы ты видела мои мысли, мои споры с тобой, даже когда меня нет рядом. Обсудить всё это лицом к лицу было немыслимо, но те записи…это было хоть что-то, крошечный мостик между нами.

Гермиона слушала его, затаив дыхание, и в груди поселилась щемящая тоска. Как же нелепо и несправедливо: им пришлось расти в мире, в котором мальчик так боялся признаться в своей симпатии, что единственным выходом для него стали жестокость и молчание.

Стараясь справиться с подступившим к горлу комом, она тихо кашлянула, прочищая голос, и одарила его робкой, едва заметной улыбкой. 

— Что ж, — прошептала Гермиона, — теперь, полагаю, мы можем себе позволить обсудить любую книгу. Ты наблюдал за мной долгие годы, так что знаешь — стоит тебе только намекнуть, и я буду готова говорить об этом часами.

Он с мягкой улыбкой покачал головой, словно все еще не веря в происходящее:

— Знаю, Грейнджер. И я чертовски рад, что ты сама это предложила.
После недолгого молчания она спросила:

— Что было потом? 

— Годы шли, но я не менялся: всё так же подпитывал себя этой странной, болезненной зависимостью. Я продолжал провоцировать тебя, только чтобы ты посмотрела в мою сторону, чтобы заговорила со мной. Это был единственный доступный контакт, пусть и деструктивный. К тому моменту я уже не видел способа изменить правила нашей игры  — я будто застрял в этой роли врага.

Он замолчал, и в его серых глазах, обычно холодных, блеснул предательский намек на слезы. 

— И, Гр..Гермиона…— он тихо запнулся, впервые обращаясь к ней по имени, — Прости меня. За каждое грубое слово, которое вылетало из моих уст, когда я просто не знал, как иначе выразить то, что чувствовал. Это не оправдание, я знаю. Я глубоко презирал себя за каждую причиненную тебе боль, за каждый момент, когда ты плакала из-за меня. Я не надеюсь на прощение, я его не заслужил, но я должен был сказать: всё, что я когда-то выплевывал тебе в лицо, было ложью, в которую я не верил ни секунды.

От того, как мягко и непривычно прозвучало её имя из его уст, у Гермионы внутри словно что-то оборвалось.