— Да ладно тебе, — он продолжал улыбаться, — Не волнуйся. Я обещаю вести себя прилично.

— Да уж, конечно, — выдохнула она, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

Когда на стене мигнули магические часы, а над дверью привычно вспыхнула красная лампа, ведущие синхронно надели наушники и придвинулись ближе к своим микрофонам.

— Добрый вечер, магическая Британия, — Гермиона, несмотря на лёгкую нервозность из-за такой откровенной темы эфира, говорила ровно, — С вами «Голая правда», Гермиона Грейнджер

— …и Драко Малфой, — лениво подхватил он. — И прежде, чем мы перейдём к нашей сегодняшней теме, — голос Драко звучал обманчиво ровно, но в нём лязгнула сталь, от которой у Гермионы по спине пробежал холодок. — Одно небольшое отступление. Обещаю, оно будет коротким, но весьма познавательным.

Гермиона перевела недоумённый взгляд на Драко, но он смотрел исключительно на микрофон.

— На этой неделе желтая пресса — не будем пачкать эфир названиями — разразилась серией статей о моей соведущей. С формулировками вроде «черствая», «сухая», «неспособная на любовь неудачница». Я прочитал это. И, признаться, был впечатлен.

Драко замолчал на мгновение.

— Впечатлён, дорогие мои, тем уровнем интеллектуальной нищеты, который нужно иметь, чтобы написать подобное о Гермионе Грейнджер. Позвольте прояснить для тех, у кого проблемы с памятью: женщина, сидящая напротив меня, в восемнадцать лет вытащила эту страну из пепла. А пока авторы этих статеек учились правильно держать перо, она переписывала законы, ставила на колени Визенгамот и защищала те слои нашего общества, до которых никому не было дела.  А теперь она сидит здесь вечерами, чтобы терпеливо слушать, утешать и помогать тем из вас, кто запутался в собственных чувствах и ищет поддержки.

Драко сделал паузу.

— И вот эту женщину назвали «сухой и неспособной на чувства». — Он коротко, без улыбки усмехнулся. — Я бы поинтересовался, чем именно авторы измеряли её способность на чувства, но боюсь, ответ меня разочарует. Скажу вам как человек, который имеет удовольствие несколько вечеров в неделю сидеть напротив Гермионы Грейнджер: у неё невероятно большое и доброе сердце. Мало кто может сравниться с ней в искренности, душевном тепле и умении так тонко чувствовать мир.

Гермиона почувствовала, как к щекам приливает жар, и быстро уставилась в свой сценарий, чтобы не выдать себя.

— И, кстати, отдельно — про её «одиночество». — В голосе Драко появилась едва уловимая ирония. — С чего, простите, авторы этих статей вообще взяли, что она одинока? Из-за того, что она не появляется на обложках светской хроники под руку с очередным ухажёром? Из-за того, что не даёт вульгарных интервью о своей личной жизни? Дорогие мои, если женщина не опускается до того, чтобы продавать подробности своих отношений по два сикля за слово, — это не значит, что у неё никого нет. Это значит, что у неё есть достоинство. Чувствуете разницу? Я понимаю, для авторов ранее упомянутых статей это понятие незнакомое, но рекомендую посмотреть в словаре. На букву «Д».

Кафф за стеклом издал странный звук, похожий на придушенный смешок. А Гермиона широко распахнула глаза и на несколько секунд перестала даже моргать, поражённая его яростной защитой.

— А теперь — слово редакторам. Мой голос звучит вежливо, но пусть это не вводит вас в заблуждение. Магическая Британия устроена куда теснее, чем вам кажется, и все нити, так или иначе, ведут ко мне. Все ваши рекламодатели, ваши поставщики и даже те, кто подписывает ваши счета, — это мои давние знакомые. До сегодняшнего дня мне было безразлично, что вы печатаете, но теперь правила игры меняются. Если я снова увижу имя Гермионы Грейнджер в подобном ключе, я сделаю так, что ваша газета станет нерентабельной уже к утру. И поверьте, я не буду чувствовать ни капли сожаления.

В студии повисла оглушительная тишина. За стеклом Кафф открыл рот и забыл его закрыть.

Драко наконец повернулся к Гермионе, и в его глазах, еще минуту назад холодных, теперь сквозила едва заметная нежность, предназначенная только для неё.

— Грейнджер, прости за задержку. Можем начинать эфир.