Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, а пальцы дрожали так сильно, что, когда она потянулась к верхнему ящику письменного стола, на миг ей показалось — она просто не сможет его открыть.
 
Но смогла.
 
Там, на самом верху, поверх других бумаг и старых пергаментов, лежала книга.

Та самая. Старая, тяжёлая, с чуть потёртым корешком — «Теория трансфигурации» Эмелин Вэнс. Подарок, полученный когда-то на Рождество от человека без имени. От анонима, оставившего ей не просто книгу, а след своего присутствия — в заметках на полях, в коротких комментариях, в этих неожиданных репликах, умных, язвительных, точных.

Гермиона выхватила книгу из ящика, прижала к груди на краткое мгновение, а затем судорожно раскрыла наугад.

Те же строгие линии. Те же острые, изящные буквы. Тот же лёгкий наклон, в котором было что-то сдержанное, гордое, почти высокомерное. И эта завитушка на «Г» — тонкая, изысканная, слишком характерная, чтобы быть случайностью.

У Гермионы перехватило дыхание.

— О, Мерлин, — выдохнула Гермиона, и собственный голос показался ей чужим. — Нет… не может быть…

Она медленно опустилась на пол, словно тело больше не желало её держать. Книга и записка всё ещё были зажаты в её руках, как улики, как признание, как внезапно обнажившаяся правда, от которой уже невозможно было отвернуться.

Гермиона смотрела в одну точку, но ничего не видела.

Мысль вспыхнула в сознании резко, ослепительно, как молния, и на миг Гермионе показалось, что она просто перестала дышать.

Всё сходилось.

Она не знала, кто тогда оставил ей книгу. Не знала, кто скрывался за маской на том балу. Но сомнений не оставалось: это был один и тот же человек.

И этим человеком оказался Драко, чёрт его подери, Малфой.
Она сидела на полу, оглушённая собственным открытием, и чувствовала, как внутри медленно переворачивается весь её выстроенный, понятный мир.

Все те колкости и вызывающее поведение Малфоя, которые она раньше списывала на его скверный характер, вдруг выстроились в безупречную линию. Она вспомнила вечеринку у Тео и Луны — его прямой отказ от дружбы и загадочные «другие планы», которые она тогда предпочла интерпретировать как угрозу, лишь бы не признавать очевидного.  А вчерашние слова Драко о том, что для него значил их поцелуй, стали последней вспышкой, осветившей всё вокруг. Пазл сложился, и в этом новом свете его поведение перестало быть загадкой. Стало очевидным: он никогда не играл в игры, не провоцировал её ради забавы. Драко все это время просто шаг за шагом приближался к ней, терпеливо разрушая стены, которые сам и возвёл между ними.

Удивительно, но эта мысль не оттолкнула её. Не вызвала ужаса, не заставила всё внутри похолодеть.

Наоборот.

По телу разлилось странное, тёплое волнение, от которого сердце забилось чаще. Будто что-то, так долго мучившее её своей недосказанностью, наконец обрело форму.

Если быть честной — хотя бы сейчас, наедине с собой, — Драко Малфой занимал её мысли уже некоторое время. С самого момента, как вернулся в Британию. С того самого дня, как снова появился в её жизни не тенью школьного прошлого, а другим человеком — сдержанным, колким, непредсказуемым. Слишком внимательным. Слишком интересным.

Слишком…

Гермиона резко оборвала эту мысль, прежде чем та успела оформиться до конца.

Она закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь унять предательскую дрожь в пальцах и это внезапное, почти девичье смятение.

Спокойно, Гермиона Не сейчас.

Впереди эфир. Она проведёт его, как всегда — собранно, с ясной головой и ровным голосом.

А потом она поговорит с ним.

И от одной этой мысли по коже пробежала дрожь. Не тяжёлая, не тревожная — предвкушающая.

Внутри всё было натянуто, как струна. Но не от паники. От ожидания. От острого, почти сладкого чувства, что вечером между ними наконец прозвучит нечто важное. Нечто, после чего уже вряд ли получится притворяться, будто ничего не изменилось.

Гермиона открыла глаза и уставилась в пространство, чувствуя, как на губах сама собой появляется едва заметная, растерянная улыбка.

Что ж.

Вечер обещал быть по-настоящему волнующим