Она отняла руки от лица и уставилась в стену.
 
Он меня поцеловал. И остановился. Потому что я была пьяна.
 
Это было одновременно самым благородным и самым унизительным, что с ней случалось.
 
А еще его слова. Сколько замечательных слов он ей сказал. Несмотря на немалое количество выпитого алкоголя, она помнила каждое.
 
Ты встретишь мужчину, перед которым тебе не придётся притворяться.
 
Он примет тебя целиком.
 
Он будет считать твой ум — самой сексуальной твоей частью. А твоё тело — храмом, к которому он будет прикасаться так, будто не достоин.
 
Он будет целовать твои руки и думать: «Как мне так повезло?»
 
Слёзы снова навернулись на карие глаза, но в их блеске больше не было ни едкой злости, ни горечи вчерашнего дня. Теперь в них теплилось нечто иное — робкая, почти пугающая надежда. Гермиона всей душой, до боли в ребрах, хотела поверить в каждое его слово.
 
Она потёрла виски и в этот момент в окно постучали.
 
Гермиона подняла голову и увидела на подоконнике белоснежную сову — красивую, пушистую, с яркими янтарными глазами. Сова держала в лапах небольшой свёрток.
 
Гермиона накинула халат и, пошатываясь, подошла к окну, впуская птицу.
 
Сова деловито устроилась на спинке стула и протянула лапу с привязанным свёртком.
 
Гермиона развязала узел дрожащими пальцами. Внутри оказался небольшой флакончик с зелёной жидкостью — явно зелье — и сложенный листок пергамента.
 
Она развернула записку.
 
«Грейнджер,
 
Думаю, тебе это понадобится. Новая разработка, моя личная, ещё не вышла на рынок, но прошла все тесты. Это улучшенная формула антипохмельного зелья. Представляешь, она действует в два раза быстрее стандартного зелья и на вкус намного приятнее. Выпей — тебе сразу полегчает, и к вечеру будешь в форме. Сегодня мы внепланово должны выйти в эфир.
И я хочу, чтобы ты чувствовала себя хорошо.
 
Д.М.»
 
Гермиона перечитала записку три раза. Её сердце колотилось где-то в горле.
 
Он прислал ей зелье. С запиской, в которой не было ни капли язвительности, никаких упрёков по поводу её вчерашнего неуместного поведения.
 
Гермиона поднесла записку к свету, рассматривая аккуратный, чёткий почерк. Ровные строчки, острые буквы с лёгким наклоном — уверенные, твёрдые, аристократичные.
 
Где-то я уже видела этот почерк. И эта завитушка на букве «Г» кажется очень знакомой.
 
Мысль мелькнула и исчезла, но оставила после себя смутное беспокойство.
 
Она медленно выдохнула, будто пытаясь стряхнуть наваждение, и, пожав плечами, откупорила флакон.
 
Зелье оказалось на удивление приятным — прохладным и с мятным послевкусием. Почти сразу головная боль начала отступать, мысли прояснились, и туман в голове рассеялся.
 
Она поставила пустой флакон на стол и снова посмотрела на записку.
 
Где я видела этот почерк?
 
С Малфоем они никогда не были близки настолько, чтобы обмениваться письмами или хотя бы записками. В Хогвартсе ей и в голову не пришло бы запоминать, как он выводит буквы на пергаменте. Да, во время разбирательств над Пожирателями Смерти некоторые показания обвиняемые писали от руки, но у неё не было — и не могло быть — доступа к делу Малфоя.
 
И всё же это чувство не исчезало.
 
Оно было слишком настойчивым, чтобы от него просто отмахнуться.
 
После душа Гермиона сварила себе крепкий кофе — почти чёрный, с горьким, бодрящим запахом. Сделала глоток и тут же поморщилась: слишком горячо. Чашка обожгла пальцы, но она почти не заметила.
 
Её внимание снова и снова возвращалось к записке. Она взяла её в руки, перечитала, провела взглядом по строчкам ещё раз. Потом ещё.
 
Нет, ей не показалось.
 
Она точно уже видела эти буквы раньше. Этот уверенный росчерк, эти безукоризненно ровные линии строк — и особенно эту «Г», слишком изящную, слишком характерную, чтобы её забыть. Такой почерк не терялся в памяти. А Гермиона никогда не упускала деталей.
 
И вдруг её осенило.
 
Сердце пропустило удар.
 
Это, конечно, безумие, но вдруг…
 
Она сорвалась с места, едва не споткнувшись о край ковра, и влетела в свой кабинет.