— Ты говоришь «он меня оставил» как будто он специально тебя поцеловал и оставил ради потехи, чтобы ты мучилась догадками, кто это, зачем и почему. Думаю, что всё было совсем не так.
 
— Просвети меня, Малфой. Что-то я не очень понимаю.
 
— Что, если у него была серьёзная причина скрыть от тебя свою личность? Ты не думала об этом? — Гермиона медленно покачала головой,  а Драко, закатив глаза, продолжил, — Скажем так, в отличие от тех идиотов, которые имели наглость приглашать тебя на свидания, тот парень прекрасно осознавал, что он тебе не ровня, что он и мизинца твоего не стоит, Грейнджер. Думаю, он был влюблён, но понимал, что у него нет ни единого шанса завладеть твоим сердцем. Он хотел только одного — поцеловать девушку, которая ему нравится. Он не думал, что это станет для тебя болезненным воспоминанием. Что ты будешь возвращаться к этому снова и снова, сомневаясь в себе.
 
— Если это так, тогда он чёртов трус, —  в сердцах бросила Гермиона.
 
— В точку, Грейнджер. Он жалкий трус, глупый влюбленный мальчишка, а ты прекрати себя недооценивать.  
 
Она слабо улыбнулась и вдруг, подавшись вперёд, уткнулась лицом в его плечо. Он замер на секунду — а потом медленно, осторожно обнял её за спину, притягивая ближе.
 
— Всё равно, это всё так ужасно. Я чувствую себя совершенно разбитой и до ужаса одинокой.
 
Драко чувствовал, как её плечи вздрагивают от беззвучных рыданий, и гладил её по спине.
 
Она всхлипнула в очередной раз, и он на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями.
 
— Знаешь, Грейнджер… Я прожил достаточно лет, чтобы научиться отличать свободу от одиночества. Ты не одинокая. Одинокие — это те, кто мечутся, хватаются и держатся за кого попало, заполняя тишину чужими голосами. А ты — нет. Слава Мерлину за твою разборчивость. Ты просто знаешь, чего хочешь. И у тебя хватило смелости не предавать себя.
 
Он замолкает, проводит большим пальцем по её скуле — едва касаясь.
 
— И хорошо, что ты скорее будешь одна, чем с тем, кто не способен оценить, какое сокровище ему досталось.
 
Он усмехается уголками губ — грустно и светло.
 
— Я помню, как ты смеялась над прорицаниями в школе, но послушай меня, я знаю, у тебя всё будет замечательно. — Голос его становится тише, но твёрже. — Ты встретишь мужчину, перед которым тебе не придётся притворяться. Который не скажет: «Гермиона, будь помягче», «Гермиона, улыбнись», «Гермиона, вылези из своих книг». Он примет тебя целиком. Он будет считать твой ум — самой сексуальной твоей частью. А твоё тело — храмом, к которому он будет прикасаться так, будто не достоин. Он будет целовать твои руки и думать: «Как мне так повезло?»
 
Она подняла голову, и их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Её глаза — заплаканные, блестящие — смотрели на него с такой смесью благодарности, растерянности и чего-то ещё, что у него перехватило дыхание.
 
— Ты будешь счастлива, Грейнджер. Я обещаю тебе. Ты просто должна перестать бояться, что счастье — не для тебя. Оно для тебя. Оно уже идёт к тебе. Может быть… уже стоит на пороге.
 
Последние слова он произносит едва слышно, и тишина в гостиной становится почти осязаемой, заглушая даже шум вечернего Лондона за окном. Гермиона чувствует, как бешено бьется сердце, перехватывая дыхание. Миллион рациональных мыслей пытаются удержать её, но она внезапно отмахивается от них: будь что будет, черт возьми. Она вглядывается в его глаза, чувствуя, как невидимая стена между ними рушится с оглушительным треском, и делает шаг к своей свободе.
 
— Малфой… — прошептала она, и её рука легла ему на щёку.
 
Он замер, чувствуя тепло её ладони на своей коже, и понял, что пропал.
 
Она еще подалась вперед — медленно, неуверенно, словно боясь, что он исчезнет, как тот незнакомец в маске много лет назад. Её губы коснулись его — робко, пробуя на вкус.
 
А потом она поцеловала его по-настоящему.
 
Это не был нежный, трепетный поцелуй. Он был отчаянным, жадным, полным всей той боли, которую она носила в себе годы. Она целовала его так, будто он был единственным якорем в штормящем море, будто боялась, что он исчезнет, как мираж.