— Твои библиотечные метафоры очаровательны, Грейнджер. И всё же, думаю, что не стоит быть такой пессимистичной. И прежде чем ты окончательно объявишь любовь разделом арифмантики, предлагаю перейти к финальной рубрике нашего эфира.
 
— Давай, сегодня я первая, — объявила Гермиона, стараясь, чтобы её голос звучал ровно.
 
Она посмотрела на Драко в упор.
 
— Малфой, ты так рьяно защищаешь «искру». Хорошо. Представь, что она вспыхнула. Но вспыхнула к той, кто по всем твоим чистокровным, слизеринским, аристократическим меркам тебе абсолютно не подходит. К той, кого твоя семья никогда бы не приняла. Что бы ты сделал: последовал за «искрой» или за долгом и разумом?
 
Драко замер. Его маска непроницаемости дала трещину. Он смотрел на неё долго, и в тёмных глубинах его глаз бушевала буря. Когда он заговорил, голос его был тихим, но в нём слышалась странная, почти исповедальная искренность.
 
— Если бы это случилось в школе... — он сделал паузу, и Гермиона заметила, как напряглись его плечи. — Если бы я влюбился в кого-то «неподходящего» в Хогвартсе, я бы, скорее всего, испугался. До смерти. Я бы прятал это чувство глубоко внутри, запирал бы его за сотней замков, лишь бы никто — слышишь, никто — не узнал. Особенно родители. Я бы выбрал семью. Выбрал долг. И ненавидел бы себя за это каждый чёртов день, глядя на неё в Большом зале и делая вид, что мне плевать.
 
Гермиона слушала, не дыша.
 
— Если бы это случилось во время войны... — продолжил он, и его голос упал до едва различимого шёпота. — Тут всё ещё сложнее и одновременно проще. Я бы ни за что не подошёл к ней. Не потому, что боялся своих чувств — к тому моменту я уже не верил в бредни о превосходстве крови. Я бы держался на расстоянии, потому что каждое моё приближение, каждое слово или взгляд были бы для неё смертным приговором. Я бы защищал её своим молчанием.
 
Он перевёл дыхание, и в его серых глазах мелькнуло что-то новое — вызов, смешанный с отчаянной, накопленной годами честностью.
 
— Но если бы это случилось сейчас... Что ж, я уже достаточно пожил по чужим правилам. Сейчас я бы выбрал её. Плевать на мнение семьи, друзей, целого мира, к чёрту глупые предрассудки. Я бы перевернул Британию вверх дном, лишь бы она была со мной. Тебя устраивает такой ответ, Грейнджер?
 
Гермиона молчала, глядя на Драко так, словно видела его впервые. Она ожидала очередной язвительной подколки, короткого, едкого комментария, но никак не этого. Это звучало слишком лично, слишком страстно.
 
—  Да, вполне, Малфой. Спасибо за честность.
 
— Ага, а теперь моя очередь задавать неудобный вопрос. Грейнджер, ты так много говоришь о логике и рациональности. О взвешенных решениях. Расскажи мне о своём первом поцелуе. Первый поцелуй — это почти всегда выбор сердца. Или случая. Так каким он был у тебя? Продуманным, запланированным, с кем-то абсолютно «совместимым» или это было под влиянием сиюминутных эмоций?
 
Она сглотнула. Было видно, что вопрос застал её врасплох — слишком личный, слишком интимный для эфира. Но она обещала ответить.
 
— Он был... неожиданным, — тихо произнесла она, её взгляд устремился в пустоту, а пальцы инстинктивно сжались. Она говорила больше себе, чем ему или слушателям. — Это случилось на шестом курсе, на том рождественском балу. Помнишь, это был маскарад? Маски были зачарованы так, что никто никого не узнавал. Ко мне подошёл незнакомец. Мы танцевали, потом вышли во внутренний дворик. Мы о чём-то говорили, я всё пыталась узнать, кто это. А потом… он поцеловал меня.
 
Она сделала паузу, и её голос стал ещё тише.
 
— Я не думала ни о совместимости, ни о чём-то ещё. Я вообще не думала, — грустно усмехнулась Гермиона,  —  Это было... странно. Очень волнительно и пугающе. — Она подняла на него растерянный взгляд. — А потом он просто ушёл. Исчез. Не сказав своего имени. Оставив меня одну в этом дурацком снегу с тысячей вопросов.
 
Драко слушал, не дыша. Каждое её слово было для него одновременно сладчайшим нектаром и раскалённым железом.
 
Она помнит. Она всё помнит.  
 
— Так что, отвечая на твой вопрос, Малфой, — заключила она, заставив себя вернуться в реальность, — нет.