Я раньше не умела быть счастливой просто так. Я всегда была счастлива по поводу — получила «превосходно», сдала экзамен, получила награду, добилась реформы, запустила своё шоу. А с тобой я просто счастлива, без повода. Просто потому, что ты есть и потому что ты мой.

Гермиона шмыгнула носом и слабо, сквозь слезы, улыбнулась.

— Ты так часто с каким-то невыносимым упрямством повторяешь, что не заслуживаешь меня, но я смотрю на тебя и искренне не понимаю: как… за что мне достался такой мужчина? Ты невероятный, Драко. Ты сильный — не той пустой силой, которой любят хвастаться мужчины, а настоящей, тихой, внутренней силой человека, который в юности прошёл через ад, вышел из него с собственным мнением и построил себя заново, не прося ни у кого ни сочувствия, ни помощи. Ты умный — мучительно, раздражающе, восхитительно умный, и я обожаю каждый наш спор, потому что ты единственный мужчина в моей жизни, рядом с которым мне не приходится притворяться, что я чего-то не понимаю, чтобы не задеть его эго. Ты благородный — не в том смысле, в котором это слово любят писать в романах, а в самом настоящем: ты три года в одиночестве, без единого свидетеля, варишь зелье для женщины, которая, как ты думал, никогда не узнает, кто это сделал. Ты чуткий — ты знаешь, когда меня нужно обнять, а когда оставить в покое, когда говорить, а когда молчать, когда поспорить со мной, а когда просто налить мне чаю и сесть рядом, и я не понимаю, как ты этому научился, потому что я сама себя так не понимаю, как понимаешь меня ты. Ты честный — со мной, с собой, перед нашими друзьями и перед всем остальным миром. Ты страстный — и я не только о том, что между нами происходит ночью, хотя об этом тоже, — ты страстный во всём, что ты делаешь: в своём бизнесе, в своих идеях, в эфире, в спорах со мной из-за пустяков, в том, как ты варишь это твоё невозможное зелье, и эта страсть в тебе — самое притягательное, что я когда-либо встречала в мужчине. И ты — мой, Драко, ты мой, и я до сих пор не могу до конца в это поверить. Ты стал для меня всем. Ты — мой самый разрушительный шторм, который перевернул всю мою жизнь с ног на голову. И одновременно с этим… ты — моя самая тихая, самая надежная гавань на свете. Я люблю тебя. Мерлин, я так безгранично сильно тебя люблю.

Драко опустил голову. Его плечи вздрогнули.

И Гермиона поняла — он плачет. По-настоящему. Молча, не пряча лица, как плачут только очень взрослые мужчины, которые давно разучились это делать и сейчас вспомнили заново.

— Драко. — Она соскользнула со стула, опустилась перед ним на колени, оказавшись с ним на одном уровне, и взяла его лицо в свои ладони. — Драко, посмотри на меня, пожалуйста.

Он поднял голову. Серые глаза были мокрыми. По щеке снова скатилась слеза, и он неловко смахнул её тыльной стороной ладони.

— Гермиона, — выдохнул он хрипло и попытался улыбнуться. — Я, кажется, не очень был готов к такому повороту. С тех пор, как я осознал свои чувства, я  жил с мыслью, что эти слова я от тебя никогда не услышу. И я так привык к этому. Я думал — ладно, пусть так, главное, что ты есть где-то на этой планете и что у тебя всё хорошо. Я научился с этим жить.

Малфой прижался своим лбом к её лбу, зажмурившись, словно пытаясь убедить себя, что это не жестокий мираж.

— Но жизнь настолько непредсказуема, что вот мы здесь, в этой самой точке, — его губы дрогнули в слабой, неверящей улыбке, когда он снова открыл глаза и заглянул в самую глубину её заплаканного лица, — Где ты говоришь мне самые важные слова на свете и при этом переживаешь, что не заказала струнный квартет и не подготовила выверенный по секундам сценарий. 

Гермиона засмеялась сквозь слёзы. 

— Мне не нужна глянцевая картинка, Гермиона. Мне нужна ты. Вот такая, настоящая, дрожащая, в слезах и с перепачканным лицом в этой чёртовой лаборатории. Потому что то, что сейчас происходит между нами — это жизнь как она есть. И она совершенна только потому, что в ней есть ты, и ты только что сказала, что любишь меня.