Гермиона цеплялась за его плечи, выгибалась навстречу, и чувствовала, как внутри неё снова начинает нарастать та самая волна, но теперь как будто медленнее.

А потом она почувствовала, как его рука, неторопливо скользит между их телами — вниз, по её животу, ниже, ещё ниже. Гермиона на секунду замерла, не понимая, что он делает.

И в следующее мгновение ощутила холодное серебро печатки — прямо там, в самом её центре, в самой чувствительной точке.

Она ахнула.

— Драко…
— Доверься мне, любовь моя. — Его голос был хриплым, низким, шепчущим ей прямо в ухо. 

Он чуть надавил, и Гермиона едва не закричала.

Печатка мягко завибрировала — прямо там, в её самой чувствительной точке, в идеальной синхронности с его движениями внутри неё. Это было невозможно. Это было совершенно, абсолютно невозможно — две одновременные стимуляции, накладывающиеся одна на другую, доводящие её до состояния, в котором она перестала отличать, где заканчивается её собственное тело и начинается его. Драко продолжал двигаться — медленно, глубоко, точно, не сбиваясь с ритма ни на секунду, — и одновременно держал печатку там, на ней, посылая по её клитору мягкие, тёплые волны вибрации.

— Драко, — выдохнула она, — это… о Мерлин, это…

— Я знаю, милая. — Он поцеловал её в шею. — Подожди. Это ещё не всё.

Лёгкий электрический импульс ударил её прямо туда, где была печатка, и Гермиона вскрикнула — громко, не сдерживаясь, её бёдра рефлекторно дёрнулись ему навстречу. Драко издал низкий, глухой звук ей в шею — как будто всё это доставляло ему едва ли не больше удовольствия, чем ей самой.

— Ещё? — прошептал он.

— Ещё, — выдохнула она, не в силах остановиться. — Драко, ещё. Пожалуйста.

Это была какая-то совершенно невозможная симфония — глубокие, медленные толчки, постоянная вибрация в её самой чувствительной точке, и эти короткие, ослепительные электрические разряды, которые он посылал ровно в тот момент, когда она больше всего в них нуждалась. 

Гермиона потеряла счёт времени. Она перестала понимать, дышит ли она вообще. Её тело больше ей не принадлежало — оно полностью отдалось этому человеку, который десять лет ждал её и теперь, кажется, твёрдо намеревался компенсировать каждый из этих лет одной этой ночью.

— Драко, — она цеплялась за его плечи, — я сейчас…

— Давай, любовь моя. — Его голос сорвался. — Не сдерживай себя.
Он ускорился. Усилил вибрацию. И в тот момент, когда она почувствовала, что вот-вот сорвётся, он послал последний, самый сильный электрический импульс, ровно туда, где была печатка, ровно в ту секунду, когда вошёл в неё на максимальную глубину.

Гермиона сорвалась.

Это было ослепительно, невозможно, это длилось, кажется, бесконечно. Она до хрипоты  кричала его имя, не сдерживаясь, не думая, кто их слышит, существует ли вообще мир за пределами этой кровати. Её тело содрогалось и сжималось вокруг него длинными, неконтролируемыми волнами, и Драко не останавливался, продолжал двигаться, продолжал держать печатку на её клиторе, продлевая каждую секунду её оргазма до предела человеческой выносливости. И только когда она уже почти не могла больше, когда её крик перешёл в тихий, прерывистый всхлип, он наконец отпустил палец с печатки, отбросил руку в сторону, зарычал ей в шею глухо, низко, и сорвался следом за ней — содрогаясь, прижавшись лбом к её виску, шепча её имя в её волосы снова и снова, как заклинание.

Какое-то очень долгое время они просто лежали в обнимку и тяжело дышали.  

Драко наконец медленно поднял голову. Посмотрел на неё. В его серых глазах было такое выражение, что у Гермионы, даже в этом полураздавленном состоянии, сжалось что-то в груди.

— Гермиона, — тихо произнёс он. — Ты в порядке?

Она слабо рассмеялась.

— Из меня будто вытащили все кости, я чувствую себя ватой.

— Это хорошо или плохо?

Она притянула его к себе, поцеловала в лоб.

 — Это чертовски хорошо. 

Он опустился ей на грудь — туда, где у неё билось сердце. Гермиона перебирала пальцами его светлые волосы — медленно, лениво, чувствуя, как у неё постепенно успокаивается дыхание.

И именно в этот момент Гермиона почувствовала, как на неё обрушивается осознание.