Она схватилась за изголовье кровати, чтобы не упасть, и через минуту обнаружила себя стонущей его имя — громко, бесстыдно, на всю спальню, — и Драко стонал ей в ответ, и от вибрации этих низких звуков у неё внутри творился полный хаос.

Когда она сорвалась — на этот раз ей даже не понадобилась его рука, его лицо и его язык справились сами, — это было ослепительно, обморочно и невозможно долго. Она обмякла, сползла обратно ему на грудь и какое-то время не могла связать двух мыслей.

— Что ж, — наконец прохрипела она, — с моей стороны было глупо отказываться. Ты чертовски хорош, Драко Малфой.

— Это взаимно, — Он одарил её широкой, довольной улыбкой, продолжая мягко поглаживать по спине.

Пока Драко был в душе, Гермиона решила, что могла бы приготовить что-нибудь на завтрак, но, обыскав все шкафы и зачарованный холодильник, не нашла ровным счетом ничего съестного. Она как раз держала в руках очень уставший на вид лимон, когда Драко появился в дверях. Застав её за этим занятием, он виновато улыбнулся:

— Прости, я здесь крайне редкий гость, поэтому кухня совершенно пуста. Но я знаю одно место, там очень вкусно и с веранды открывается прекрасный вид.

Гермиона, все еще сжимая в руке одинокий лимон, улыбнулась:

— Малфой, я-то полагала, что у снобов, вроде тебя, в любом доме под чарами стазиса всегда припасены блюда мишленовского уровня.

Драко подошел ближе, мягко коснулся губами кончика её носа и тихо рассмеялся:

— Понятия не имею, что это за «мишленовский уровень», Грейнджер, но я готов исправиться и впредь обеспечить едой все свои дома. Идем?

Они прогуливались по узким соррентийскимулочкам, держась за руки — и это было ещё одно странное, новое, абсолютно правильное ощущение. Гермиона шла, поглядывала по сторонам — на старые охристые стены, на свешивающиеся с балконов лимоны размером с её кулак, на пожилых женщин, выбивающих коврики прямо посреди улицы, — и удивлялась тому, насколько ей хорошо. Не «приятно». Не «комфортно». Хорошо.

Завтракали они на маленькой террасе, выходящей прямо на море. Драко заказал капучино, корнетти с фисташковым кремом, свежий апельсиновый сок и большую тарелку с местными сырами, инжиром, ломтиками пармской ветчины, брускетты с томатами и корзинку с теплой фокаччей. Гермиона попыталась возразить, что это слишком много, но Драко с серьёзным лицом ответил, что Малфои не завтракают скромно, это противоречит фамильному уставу.

— Покажи мне этот устав, — потребовала она.

— Семейная тайна.

— Малфой.

— Грейнджер.

Они говорили обо всём и ни о чём. О том, как его школьный интерес к зельеварению перерос в процветающий фармацевтический бизнес с офисами и аптеками по всей Европе. О первых годах её работы в Министерстве, когда она с присущим ей упорством пробивала бюрократические стены с целью защитить права всех угнетённых волшебных рас. В какой-то момент они перешли к её монографии о проблемах ликантропии и правах оборотней — труду, в который она вложила два года исследований. К её крайнему изумлению, оказалось, что Драко не просто пролистал её, а досконально изучил, найдя в шестой главе логическую неувязку, которую Гермиона, к своему ужасу, действительно когда-то заметила, но решила, что никто, кроме неё, не докопается до такой мелочи.

— Драко, — она медленно опустила чашку с капучино, — ты прочитал мою монографию.

— Прочитал.

— Целиком?

— Дважды.

— Зачем?

— Гермиона, — он невозмутимо отрезал кусочек инжира, — мне кажется, мы с тобой уже выяснили, что я привык вникать во всё, что касается тебя, целиком и полностью.
Гермиона уткнулась в свою чашку, чтобы скрыть улыбку.

Она ловила себя на странной мысли. С ним было невероятно легко и невероятно интересно. Это было редкое сочетание, потому что обычно у неё в жизни одно исключало другое. С теми, с кем было легко, было невозможно скучно, а с теми, с кем было интересно, было невыносимо тяжело — все они хотели бездумно спорить, доказывать что-то, мериться достижениями. Драко Малфой, оказывается, умудрялся быть одновременно интеллектуально равным ей и при этом совершенно ненавязчивым в этом равенстве.