И в этот момент, чувствуя его внутри себя, чувствуя его дыхание на своих губах, его сердце, бьющееся напротив её сердца, — она поняла одну вещь.

Это был не секс. Она не могла назвать это сексом — даже мысленно, даже наедине с собой. Это было что-то совершенно другое. У этого было только одно название, и ни одно другое не подходило.

Они занимались любовью.

Она не была готова сказать, что любит его — не сегодня. Но сейчас, обнимая его обнаженными руками в тишине комнаты, где сквозь распахнутое окно доносилось приглушенное дыхание соррентийского моря, она понимала, что это признание лишь вопрос времени.

Когда он начал двигаться, это было медленно. Глубоко. Мучительно нежно. Он шептал ей в шею, в висок, в губы — “моя”, “моя любовь”, “моя нежная девочка”,  — и каждое слово было как ласка. Гермиона цеплялась за его плечи, выгибалась навстречу, и чувствовала, как внутри неё снова начинает нарастать та самая волна.

— Драко…

— Я чувствую, любовь моя. — Его рука скользнула между их телами.

Его пальцы — нежные, точные, знающие, — нашли её именно там, где было нужно. И Гермиона поняла, что не выдержит больше ни секунды.

Второй оргазм накрыл её ещё сильнее первого. Она не закричала — у неё попросту не осталось на это сил — только всхлипнула, прижалась лбом к его плечу и почувствовала, как всё её тело содрогается вокруг него. Драко зарычал — низко, глухо, уткнувшись лицом ей в шею, — и в следующую секунду она почувствовала, как его собственное тело напряглось до предела, как он сорвался следом за ней, как его пальцы судорожно сжали её бедро. Он шептал её имя — снова и снова, прямо ей в кожу, — «Гермиона, Гермиона, Гермиона», — и в этом было больше нежности, чем она получала от мужчин за всю свою прежнюю жизнь. 

Какое-то время они просто лежали — переплетённые, неподвижные, тяжело дышащие. Он не торопился отстраняться. Она не хотела, чтобы он отстранялся. Его лоб был снова прижат к её виску, и она чувствовала, как у него постепенно успокаивается дыхание.

— Гермиона, — наконец прошептал он, оторвавшись от неё, — посмотри на меня.

Она открыла глаза. Его серые глаза были совсем близко.

— Я люблю тебя, — тихо произнёс он. Снова. — И, прости меня за это, Гермиона, но я скажу это столько раз, сколько потребуется, чтобы ты в это поверила. Я люблю тебя. Каждый твой вздох. Каждый твой всхлип. Каждую родинку на твоём прекрасном теле. Каждую морщинку у твоих глаз, которая появляется, когда ты улыбаешься. Я люблю тебя всю — целиком, без остатка. Ты понимаешь?

Гермиона почувствовала, как у неё снова защипало в глазах. Она моргнула — и всё-таки не сдержалась: одна предательская слеза скользнула по её щеке к виску. Драко поймал её губами. Бережно. Молча.

— Я знаю, — прошептала она. — Я знаю, Драко. И я… — она сделала глубокий вдох, — Я бы так хотела ответить тебе…

— Тшш, — он мягко приложил палец к её губам, пресекая невысказанное. — Я же обещал: от тебя мне не нужно никаких признаний и ответов.

Он наконец медленно отстранился — осторожно, будто всё ещё боялся причинить ей хоть какое-то неудобство, — и тут же притянул её к себе, накрывая обоих тонким одеялом. Гермиона устроилась у него на груди — совершенно естественно, будто всю жизнь так и засыпала, — и положила ладонь ему на сердце. Оно билось медленно, ровно, размеренно. Где-то под её ухом.

Какое-то время они молчали. За открытой балконной дверью тихо шумело море. Лёгкий бриз приносил запах лимонных деревьев и соли. Где-то очень далеко лаяла собака. Гермиона лениво выводила пальцем невидимые узоры у него на груди — какие-то спирали, какие-то восьмёрки, она не следила за рисунком — и чувствовала, как он медленно, осторожно перебирает её волосы.

— Гермиона, — наконец произнёс он. Голос был тихим, и в нём слышалась надежда, робкая и осторожная. — Ты же останешься? 

Она подняла голову.

— Что?

— Останься на ночь. — Он смотрел на неё сверху вниз, и в его серых глазах было это выражение — будто он только что попросил о чём-то невозможном и заранее готовится к отказу. — Я знаю, что прошу слишком много.