Я хочу, чтобы ты узнала, как это должно быть. Я хочу быть тем, кто покажет тебе.

Она смотрела в его глаза — и не могла произнести ни слова. Только медленно опустилась обратно на подушки. И едва заметно кивнула.

И он опустил голову.

Первое прикосновение его языка было таким бережным, таким осторожным, что Гермиона ахнула — резко, удивлённо, не успев себя сдержать. Её пальцы судорожно вцепились в простыню. Он застонал — низко, тихо, ей прямо в кожу, — и этот звук прошёл по её телу как электрический разряд.

— Мерлин, — выдохнул он, отрываясь на секунду, — Ты сводишь меня с ума. Я целую вечность мечтал об этом, и теперь мне хочется провести всю оставшуюся жизнь именно здесь, у тебя между ног.

Когда он продолжил свои ласки, она не знала, куда себя деть. Она не знала, что её тело способно на это. Не знала, что бывает так. Она извивалась под ним, всхлипывала, не узнавая собственного голоса, её пальцы зарылись в его светлые волосы и крепко сжали — она боялась, что он остановится, и одновременно боялась, что не остановится, потому что выносить это было уже невозможно. Каждое движение его языка, каждое прикосновение его губ было точным, неторопливым, продуманным — будто он действительно учил её тело наизусть, изучал, какая ласка вызывает какой отклик, и потом возвращался к самым удачным.
Когда он добавил пальцы — медленно, осторожно, продолжая ласкать её ртом, — Гермиона почувствовала, что больше не выдержит. Внутри неё что-то нарастало — горячее, тугое, неотвратимое, — и она поняла, что вот-вот сорвётся.

— Драко, — выдохнула она, — Драко, я сейчас…

В ответ он только переместил свободную руку на её тазовые кости, крепко придерживая и не позволяя ей отстраниться ни на миллиметр. И когда она наконец сорвалась — это было не похоже ни на что, что она знала раньше. Это была долгая, ослепительная, выкручивающая всё внутри волна, обрушившаяся на неё с такой силой, что она кричала — кричала его имя, не сдерживаясь, не думая, не помня, что вообще существует такое понятие как «сдержанность». Он не отрывался от неё ни на секунду, продлевая каждый миг этого ослепительного наслаждения, удерживая её бёдра, когда они начали дрожать слишком сильно.

Когда она наконец обмякла — растёкшись по простыням, тяжело дыша, с влажными от слёз ресницами, — Драко медленно поднялся. Сел на колени между её ног. И просто смотрел на неё — какое-то очень долгое мгновение.
С таким выражением, что Гермиона, даже в этом полураздавленном состоянии, поняла одну вещь: он на неё молится.

— Ты невыносимо красивая, — тихо произнёс он. — Ты понимаешь это? Невыносимо.

Она потянулась к нему — слабо, но настойчиво, — и он подался вперёд, лёг на неё, накрыл собой. 

Она почувствовала на своей коже его — горячего, твёрдого, и поняла, что он, должно быть, держался всё это время на одной только силе воли.
Он поцеловал её — глубоко, и она почувствовала свой собственный вкус на его губах, и это было невыносимо, невозможно, прекрасно.

— Я люблю тебя, — прошептал он ей в губы. — Я люблю тебя, Гермиона. Я люблю тебя.

Гермиона потянулась к его брюкам, и её дрожащие пальцы с трудом нащупали застежку. Он помог ей, направляя её руки, и уже через пару мгновений тяжелая ткань вместе с боксерами слетела вниз, беспорядочной грудой опустившись где-то у края кровати.

Его колено мягко раздвинуло её ноги шире. Она почувствовала его у входа — и в этот момент он остановился, посмотрел ей в глаза, в последний раз спрашивая без слов.

Она кивнула.

И он вошёл в неё — медленно, глубоко, до самого конца, и Гермиона закрыла глаза и тихо застонала, чувствуя, как её тело принимает его, как они становятся одним, как всё внутри неё дрожит и сжимается вокруг него.

Драко замер. Прижался лбом к её виску. И она почувствовала, как у него дрожат плечи.

— Мерлин, Гермиона, — выдохнул он, и голос был совсем хриплым, — ты такая… ты такая узкая. Ты как? Тебе хорошо?

— Хорошо, — прошептала она. — Очень хорошо. Только не двигайся. Секунду.

— Сколько хочешь, любовь моя.
Она обняла его — крепко, всем телом, обхватив его плечи руками, обвив его бёдра ногами.