Аппарация была быстрой, грубой, лишённой всякого изящества, к которому Драко привык — будто он не столько перенёс их через пространство, сколько вырвал из одной точки и швырнул в другую, потому что больше не мог ждать ни секунды.

Она открыла глаза.

Они стояли в просторной полутёмной прихожей. Тёмное дерево, высокие потолки, мягкий свет одинокой настенной лампы, где-то в глубине квартиры — приоткрытое окно, и в него тянуло свежим ночным воздухом, перемешанным с лёгким запахом морского бриза.

— Мы не в Лондоне, — сказала Гермиона очевидное. 

— Нет, мы в Сорренто.

Драко всё ещё держал её за талию. Очень крепко. Он смотрел на неё сверху вниз с таким выражением, будто всё ещё не до конца верил, что она здесь.

— Гермиона, — произнёс он севшим голосом, — последний шанс передумать.

Она внимательно посмотрела ему в глаза — и поняла, что он всё ещё не верит. Не верит, что она здесь. Не верит, что она сама его попросила. Что это всё происходит не во сне, не в одной из тех его ночных фантазий, которые он, как теперь догадывалась Гермиона, прокручивал в голове очень-очень долго.

Девушка медленно подняла руку, провела пальцами по его расстёгнутой верхней пуговице — и расстегнула вторую.

— Драко, — произнесла она тихо, — заткнись и поцелуй меня.

И он поцеловал.

Не так, как тогда, во внутреннем дворе заснеженного Хогвартса — медленно, осторожно, давая ей шанс отступить. И не так, как в её гостиной — отчаянно, солёно, на грани отчаяния. Этот поцелуй был другим. Этот поцелуй был десятью годами молчания, выпущенными наружу одним движением — глубоким, уверенным, и при этом до странного бережным, будто он всё ещё не до конца верил, что ему позволено.
Гермиона поднялась на цыпочки, обвила руками его шею, зарылась пальцами в его волосы — и почувствовала, как его ладони на её талии сжались чуть крепче. Он целовал её так, будто учил наизусть. Будто запоминал. Будто боялся, что это может оказаться последним разом.

— Гермиона, — выдохнул он, оторвавшись от её губ всего на секунду. — Мерлин, ты понимаешь, что ты со мной делаешь?

— Догадываюсь.
— Не догадываешься.

Они двинулись в сторону спальни — медленно, не отрываясь друг от друга. Её пальцы расстегнули третью пуговицу его рубашки, потом четвёртую, потом скользнули по горячей коже его груди — и Драко издал какой-то низкий, едва слышный звук, от которого у неё внутри всё перевернулось. Его ладони нашли пуговицы её шёлковой блузки и расстегивали их одну за другой — медленно, не торопясь, будто впереди была вся ночь, вся неделя, вся жизнь. Блузка соскользнула с её плеч и осталась где-то в коридоре. Его рубашка — следом. Когда они дошли до двери спальни, Гермиона была в одной шёлковой юбке и кружевном лифчике, а Драко — в брюках.
Он прижал её к дверному косяку. Медленно прикоснулся губами к её шее, оставляя невесомые поцелуи — сначала у ключицы, а затем чуть выше, в самом чувствительном месте под ухом. Завершив этот медленный путь, он чуть склонился и мягко, едва ощутимо прикусил её нижнюю губу.

Гермиона застонала — тихо, удивлённо, не узнавая собственного голоса. Колени у неё подкосились — совершенно буквально — и в ту же секунду Драко подхватил её на руки. Легко, будто она ничего не весила. Будто он именно этого и ждал.

— Малфой, — выдохнула она ему в шею, — я могу идти сама.

— Можешь. — Он понёс её через тёмную комнату к кровати. — Но не сегодня.

Кровать была широкой, с тёмным изголовьем, застеленной серым льняным бельём. Он опустил её на постель — медленно, бережно, будто она была хрусталём, который может разбиться от слишком резкого движения. И сам опустился сверху, опираясь на локти, чтобы не давить на неё всем весом.

Какое-то время он просто смотрел.
Её волосы рассыпались по подушке тёмным веером. Кожа в свете прикроватной лампы казалась золотистой. Кружево лифчика на её груди поднималось и опускалось чуть быстрее обычного. И он смотрел на неё с таким выражением, что у Гермионы перехватило в груди — это был не оценивающий взгляд, не голодный взгляд, не один из тех взглядов, которыми мужчины смотрели на неё раньше.