...
Москва, ночь.
Где-то внизу, за семью этажами бетона и стекла, суетилась, дышала и любила огромная, глупая, прекрасная столица. А здесь, на плоской крыше старого дома в центре, было тихо.
Фагот сидел на парапете, болтая ногами в своих нелепых клетчатых штанах, и, вопреки обыкновению, молчал. Его пальцы нервно теребили край треснутого пенсне, но он не надевал его— держал в руках, как сломанную игрушку, которую жалко выбросить. Ветер трепал его светлые волосы и в этом полумраке он совсем не походил на того балагура, что доводил до обморока буфетчиц. Он был просто... Уставшим.
Рядом расположился Воланд. Он не смотрел на город. Он смотрел на луну— огромную, жёлтую, которая висела так низко, что, казалось, до неё можно дотянуться рукой. Тишина затягивалась.
— Мессир, — вдруг подал голос Фагот, но тот прозвучал непривычно низко. — Мессир, а вы когда-нибудь задумывались… ну вот… глядя на них? — он кивнул вниз, где горели окна. — Зачем мы вообще это делаем? Этот бал, эти фокусы… Они же всё равно не понимают.
Фагот ожидал усмешки или колкой шутки в ответ. Но Воланд молчал. Он просто сидел и задумчиво смотрел в небо. Прошла минута. Другая.
Коровьев уже начал ёрзать, чувствуя себя неловко от собственной искренности, и уже открыл было рот, чтобы снова натянуть маску шута и сострить что-нибудь про кривые московские крыши, как вдруг Воланд чуть заметно повернул голову.
— Нет, — сказал он просто. Голос его звучал мягко, почти по-человечески, и в нём не было ни капли сарказма. — Не для них.
Он посмотрел на Фагота. Прямо. В упор. Тот замер.
— Я это делаю для того, чтобы ты не скучал, — добавил Воланд, и на его тонких губах мелькнула тень улыбки, такой неожиданной и тёплой, что Фагот перестал дышать.
На секунду на крыше воцарилась та особенная тишина, которая бывает только между теми, кто знает друг друга не один век. Слышно было только, как где-то далеко внизу сигналит такси, да тихо поскрипывает от ветра вывеска магазина.
Фагот сглотнул. Его пальцы сжали пенсне так сильно, что хрустнуло стекло, но он не обратил на это внимания. Он смотрел на луну, на профиль Воланда, освещённый этим холодным светом, и чувствовал, как под его бледной кожей начинает разливаться совершенно недемоническое, ужасно неудобное и до боли человеческое тепло.
Он покраснел.
Сначала едва заметно— кончики острых ушей стали розовыми, потом щёки налились густым, неестественным для нечистой силы румянцем. Он покраснел, как нашкодивший гимназист, которого похвалила строгая учительница.
Фагот резко отвернулся, делая вид, что поправляет бант и закашлялся.
— М-мессир! — выдавил он наконец с деланным возмущением, пытаясь вернуть свой привычный тон. — Ну зачем вы так?! Я же… Я же просто спросил! Между прочим! Это же чисто риторический вопрос, я вовсе не хотел… кхм… то есть…
Воланд молчал. Он больше не смотрел на Фагота— он снова устремил свой взгляд в звёздное небо, но тень прежней улыбки всё ещё блуждала по его лицу. Своими спокойными, ледяными пальцами он размеренно постукивал по колену в такт какой-то неведомой мелодии.
А Фагот сидел, сжимая в руках окончательно потрескавшееся пенсне и думал о том, что за всё время его бесконечного, тоскливого служения никто— слышишь, никто— не говорил ему, что его просто хотят видеть рядом.
Он шмыгнул носом, утёр щёку рукавом и пробормотал в сторону, глядя на всё в ту же проклятую луну, которая отражалась теперь в его влажных глазах:
— Старый вы интриган, Мессир… Честное слово…
И, конечно же, Воланд ничего не ответил. Но в эту ночь они оба знали правду.
Правду о том, что даже у Князя Тьмы есть свои слабости. И одна из них сидит рядом на холодном парапете в нелепой клетчатой одежде, разбитым пенсне и красными ушами.
И эта слабость, чёрт возьми, была самой человечной вещью во всей этой проклятой Москве.
#ВоландФагот #МиМ #writing
