Сон

Наступила темная, словно дым дорогой сигары, неотъемлемая и вспоглощающая тьма Московской ночи.
Она наступила ровно так же внезапно, как и подошёл к концу ещё один абсолютно ничем не примечательный день бессмертного Князя Тьмы, почему то именно сегодня как никогда нуждавшийся в полном покое и обычном человеческом сне, в который он погрузился ровно через секунду, после позволения самому себе этой маленькой прихоти.

Пространство его снов, по обыкновению темное, как и душа, нежели данное понятие можно считать уместным по отношению к нему на этот раз являлось тонкой, но невероятно четкой смежной гранью, отделяющее глубокую ночь от раннего, непорочного утра, когда сны становятся слишком реальными, отставляя все мирские, да и более возвышенные переживания и заботы, где то далеко за пределами бесконечного разума и балла из долгожданных, внезапных и странных мыслей.
Разномастные глаза быстро привыкают к новому освещению, фокусируясь на слишком знакомой и одновременно чужой долговязой фигуре, стоящей на против Дьявола. На его лице отсутствует та въевшаяся в память столетий временам искренняя, хоть и немного кривая улыбка, глаза частично скрытые за разбитыми стеклами пенсне лишены привычного озорного блеска и смотрели сквозь Воланда. Поза неестественно прямая. Естественная для человека, кого угодного, но не его шута, союзника и рыцаря...
Но эта мысль была прервана таким же холодным, безжизненным голосом, исходящего от подделки, так прекрасно пародирующей его рыцаря:
— Вы простили меня, мессир. Спасибо.

Совершив короткий, отточенный и бездушный поклон, фигура развернулась и стала удаляться. Край сюрреалистичной реальности, никогда не казавшийся хозяину сна настолько настоящей, начал поглощать её. Так может быть, это и не сон?

Такт справедливого, мерного сердца — того самого, что билось в унисон со вселенной, — вдруг сбился. Исказился идеальный ритм, и пространство вокруг Воланда дрогнуло, поплыло, как изображение в треснувшем зеркале, в аккомпанемент его нарастающему волнению и шагам бывшего регента, обрёдшего долгожданную свободу и теперь уходящего вдаль.

— Постой...— Голос Воланда дрогнул,— Я же... Не отпускал тебя...

Воздух застыл, наполненный невысказанным вопросом, тяжестью прощения, которое, оказалось, может быть страшнее любого наказания.

И тогда удаляющаяся фигура остановилась. Не обернулась, нет. Но из растворяющегося силуэта донёсся голос, в котором вдруг проступила знакомая усталость, скрывавшаяся за извечной театральностью.

— Прощение — это и есть отпущение, мессир. Вы научили меня всему, кроме этого.

И прежде чем Воланд нашёлся, что ответить, фигура окончательно растаяла, словно её и не было. А он остался стоять один в зыбком мире на грани сна и яви, слушая, как сбитое сердце пытается вновь найти свой вековой ритм, и понимая, что пустота, которую оставил после себя шут, была куда реальнее, чем он сам.

#МиМ #ВоландФагот #writing