🌟🌟☺️☺️☺️☺️☺️☺️☺️☺️☺️
🌟🌟🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤
На ивент!

Вдохновлено песней!! 🌟
Электрофорез — Иисус. 🌟

О, дорогой Иисус,
Я за себя боюсь,
Я не могу понять,
Что не даёт мне спать.
Ты со стены смотрел,
Как я менялся год за годом,
И постсоветский ад
Пытался вырастить во мне цветок свободы.

Незажжённый юности запал
Очень много раз меня спасал
От желанья стать намного злей,
Чтобы стать своим среди людей.

О, дорогой Иисус,
Я за других боюсь,
Я не могу соврать
О том, что мне плевать.
О, дорогой Иисус,
Я знаю жизнь на вкус.
О, дорогой Иисус,
Я на тебя совсем не злюсь.

Ты на моей груди,
Мне больше нечего бояться.
Твой постсоветский ад
В моих глазах не будет вечно отражаться.

Незажжённый юности запал
Очень много раз меня спасал
От желанья стать намного злей,
Чтобы стать своим среди людей.

🔤u 💋жизнь🐾

👨‍🏭👼👔🐦🐼🐆
Фёдор неизменно оставался не таким, как его окружение. Это быстро перестало его удивлять.

В порядке вещей бояться за себя, за других, особенно тогда, в лихие 90-е года. Жизнь в и без того малоимущей семье с приходом России и распада СССР превратилась в сплошной ад. Неуверенность в том, что ты хотя бы сможешь нормально поесть. Фёдор был младшим в семье, посему его долю пищи порой отбирал старший брат. Но матери говорить не хотелось — бесполезно.

Младший Достоевский всегда был задумчив, молчалив и тих. Он не играл в войнушку с другими детьми со двора, а если и проходил мимо, то войнушка настраивалась уже против него. Старшего брата это тоже подбешивало, но он не так сильно распускал руки, ибо сам часто получал от отца и некоторых ребят. Бить мелкого, который никак не отреагирует — так себе развлечение.

Хоть Федя и выглядел скорее апатичными и безразличным, внутри являлся мягким и заботливым, отчасти ранимым. Но приходилось это прятать, подавлять. Покажешь, проявишь мягкость — будешь съеден. Это правило как-то объяснил старший брат мальчика после того, как последний чуть не разревелся после первой драки, где по сути избили его. И старший до сих пор берёт плату за этот урок в виде отобранного обеда.

Потому Достоевский и хранил абсолютно все эмоции глубоко внутри, теперь зная, что доверять никому нельзя. Не здесь.

Правда, божница его привлекала. Да, иконы, смотрящие на тебя под любым углом, порой выглядели пугающе. Хотелось спрятаться и стереть их взгляды из памяти. Особенно, после какой-то провинности.

Единственная икона, не пугающая никогда, — икона Иисуса Христа, висящая не в одной комнате. И у Феди она тоже была — висела над выходом из комнаты. Но мальчик перевесил её к себе над рабочим столом. Никогда не заслонял её учебниками, а стол, предназначенный для учёбы, стал ещё и молитвенным.

Обычно Достоевский молился мысленно, не складывая ладони, не закрывая глаза, но, если дома никого не было, — а такое было часто, — то тогда мальчик не только читал молитвы вслух, но и разговаривал с иконой, как с приятелем. Это не казалось ему чем-то странным или постыдным, это было для него абсолютной нормой.

Со временем Иисус стал для него единственным, кто слышит и слушает.

Фёдор считал, что если он молится, значит заслуживает того, чтобы просто выговориться. Мальчика часто угнетали мысли о том, что ему (и, возможно, многим другим) приходится скрываться, являться безразличным или злым, а не нести добро и справедливость. Тревога, растерянность стали неотъемлемой частью мальчишки, который не знал жизни без этих двух компаньонов.

Иисус Христос стал единственной поддержкой.

Но с некоторыми годами Достоевский обретал лишь больше спокойствия. Больше спокойствия за жизнь свою, за жизни окружающих, за обстановку вокруг, которая становилась лучше лишь для дураков, за то, что приходится прятаться за щитом. Всё это неважно, пока на груди есть распятый на кресте Он. Неважно, пока есть икона с Ним.