Я всё чаще думаю, что моё политическое мышление устроено по линии «революция — реакция», а не по оси «левые — правые». Не в смысле конкретных партий или исторических лагерей, а в гораздо более общем смысле — как отношение к возможности исторического изменения.

Реакционное мышление исходит из того, что определённая форма порядка должна быть сохранена, восстановлена или признана естественной. Революционное — из того, что существующая форма исторична и потому может быть преобразована, а вместе с ней могут возникнуть новые формы субъекта, организации и совместной жизни.
Отсюда возникает различие: враги революции и друзья революции. «Друг революции» при этом не означает единомышленника. Два революционных движения могут хотеть совершенно разного будущего, радикально спорить о человеке, государстве, организации и методах действия и всё же исходить из одной предпосылки: существующий порядок не является последней возможностью.
И наоборот: политический радикализм сам по себе ещё ничего не гарантирует. Можно говорить языком революции и фактически воспроизводить формы, против которых эта революция когда-то выступала. Поэтому для меня главный вопрос звучит так: что ты считаешь возможным в истории? Можно ли создать новую форму общества? Изменить самого политического субъекта? Представить будущее, которого ещё не существует? Превратить это представление в коллективное действие?

Здесь я прихожу к своей идее политики воображения. Мне кажется, что важнейший политический конфликт проходит между силами, которые закрывают горизонт возможного, и силами, которые пытаются его открыть и произвести.
В этом смысле революция для меня — не обязательно конкретный переворот, восстание или смена режима. Это ещё и определённый способ отношения к исторической форме: признание того, что человек не обязан считать существующее пределом возможного. И тогда политика становится борьбой за власть, ресурсы, институты и за ответ на вопрос: какие формы жизни вообще могут быть представлены как возможные?
Наверное, поэтому мне так интересны самые разные революционные традиции, даже там, где я далеко не со всем согласен. Меня занимает не только их программа. Меня интересует сам механизм: как движение учится видеть иной мир, как создаёт для него язык, субъекта, коллектив и организацию.

Реакцию я понимаю прежде всего как противоположное движение: попытку сделать определённую историческую форму конечной, естественной и недоступной для преобразования.
Это не отменяет различий между революциями и не делает их автоматически правильными или одинаковыми. Первая координата для меня — революционное или реакционное отношение к исторической форме; дальше начинаются уже гораздо более сложные вопросы о том, какую именно новую форму хотят создать, каким субъектом и какими средствами. Революционер и реакционер — это не готовые ответы, а две разные позиции относительно самого горизонта возможного.


#Политика|#Философия|#Культура